Потом он сделал паузу и добавил, и в его голосе прозвучала та самая, неуловимая до этого нотка чего-то человеческого, может быть, даже уязвимого:
— А твои волосы… они как первый луч Сердца Мира после тёмной фазы. Золотой лучик.
Он назвал меня лучиком. Просто шёл и сказал. И продолжил идти, как будто не сказал ничего особенного.
А я осталась стоять на тропинке, чувствуя, как по моей коже, по самым корням волос, будто разливается то самое тёплое золото из его глаз. В восемнадцать лет, в первый раз в жизни, я поняла, что такое падать. Падать не в пропасть между мирами. А в чей-то взгляд.
Мы ещё дойдём до библиотеки. Он будет задавать мне умные, тонкие вопросы о фолиантах и магических артефактах. Я буду стараться отвечать складно, умно, как взрослая. А сама буду чувствовать этот взгляд на себе. Этот тяжёлый, тёплый, золотой взгляд, который видел целые миры, а сейчас смотрел на меня.
На золотой лучик, который ещё не знал, что ему суждено осветить и сжечь дотла целую вечность.
Глава 2
Ад во мне
После той первой встречи Белет стал появляться в нашем доме чаще. Сначала по делу: совещания с отцом, изучение архивов, инспекция граничных печатей. Потом — с вопросами о местных обычаях, о свойствах наших растений, о течениях магии в воздушных потоках. И каждый раз мама, с едва уловимой, мудрой улыбкой, говорила:
— Мария, проводи Белета до источника. Покажи ему рощу хрустальных листьев. Он спрашивал про созвездия над нашим миром.
И я провожала. Показывала. Говорила.
Он был невероятным слушателем. Он не перебивал, кивал, и его золотые глаза, казалось, впитывали не только слова, но и сам воздух между ними, мои жесты, блеск в моих глазах, когда я увлекалась. Он задавал такие вопросы, которые заставляли меня думать глубже, видеть привычные вещи в новом свете. Он говорил со мной не как с девочкой, а как с равной. А я… я расцветала под этим вниманием, как ночной цветок под светом двух лун.
Однажды вечером — точнее, в час, который у нас считался вечером, когда Сердце Мира становилось цветом тлеющего рубина — мы забрались на Скалу Наблюдателя. С её плоской вершины открывался вид на всё наше пузырчатое небо, мерцающее, как внутренность гигантской раковины.
— Видишь эти три сгустка света, выстроившиеся в линию? — его голос был тихим, созвучным шелесту далёких звёздных вихрей. Он стоял так близко, что я чувствовала прохладу, исходившую от его одежд, и едва уловимый запах — дым, старая кожа, озон и что-то горькое, пряное, неизвестное.
— Врата Пламени, — выдохнула я, вспоминая учебник.
— В моём мире их называют Искажённой Троицей. Это не звёзды, Мария. Это разрывы. Три постоянных, стабильных портала в самые спокойные области Ада. Моего дома.
Я обернулась, чтобы посмотреть на него. Его профиль в багровом свете казался высеченным из обсидиана. В глазах плескалось отражение далёких врат.
— Ты… ты никогда не рассказывал про свой дом. Про Ад.
Он усмехнулся, уголок его губ дрогнул. Это не была весёлая усмешка.
— Потому что это не то место, о котором стоит рассказывать золотым лучикам в летних платьях. Это мир железа, вулканического стекла и вечного вопля. Воздух там обжигает лёгкие, а реки текут расплавленным покаянием грешников.
Я вздрогнула, но не от страха. От жгучего любопытства.
— Но ты же князь там. Ты сказал.
— Да. — Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде была целая вселенная усталости. — У меня есть владения. Чёрные базальтовые замки, парящие над морями лавы. Легионы стражей, выкованных из тени и воли. Подданные, чьи души — или то, что от них осталось — принадлежат мне по праву рождения и силы. Я могу одним взглядом заставить содрогнуться целые пласты реальности Преисподней.
Он помолчал, и его голос стал тише, почти шёпотом, который перекрывал гул ветра на скале.
— Но всё это — прах и тлен. Власть там — это лишь право быть первым в очереди на скуку длиною в вечность. Управлять хаосом… это все равно что пытаться приручить извержение вулкана. Ты лишь направляешь потоки, но не можешь остановить их суть.
Я осторожно, как к дикому зверю, протянула руку и коснулась его пальцев, лежавших на холодном камне скалы. Он не отдернул руку. Его кожа была гладкой и твёрдой, как полированный рог.
— А здесь? — прошептала я.
Он перевернул ладонь и на мгновение сомкнул её вокруг моей. Его прикосновение было нечеловечески тёплым, живым жаром, скрытым под прохладной поверхностью.
— Здесь… — он обвёл взглядом наш мир: тихие огни домов в долине, серебристый плющ, мерцающие мягкие границы. — Здесь есть тишина. Здесь трава зелёная, а не пепельно-серая. Здесь воздух пахнет дождём и цветением лунных лилий, а не серой и страхом. Здесь… — его взгляд вернулся ко мне, и золото в его глазах стало каким-то тёплым, глубоким, как мёд, — здесь есть что хранить. Что-то хрупкое. Что-то настоящее. Не вечный огонь, а вот этот, едва тлеющий уголок покоя. И те, кто в нём живёт.
Моё сердце билось так, что я боялась, он услышит его стук. «И те, кто в нём живёт». В его словах была вселенная смыслов.
— Ты скучаешь по дому? — спросила я, глупо, по-детски.
Он покачал головой.
— Нет. Я ношу его в себе. Весь Ад — у меня здесь. — Он приложил свободную руку к груди, где под тёмной тканью, должно быть, билось сердце, не похожее на моё. — Он часть меня, как и способность охранять. Но быть здесь… это не служба. Это выбор. Возможность дышать перед тем, как снова нырнуть в пламя.
В тот вечер он проводил меня почти до самого дома. У калитки, увитой светящимся мхом, он остановился.
— Спасибо, Мария. За экскурсию. И за разговор.
— Я ничего особенного не сделала, — пробормотала я, глядя на свои босые ноги, испачканные землёй.
— Ошибаешься, — сказал он так просто, что у меня перехватило дыхание. — Ты… напоминаешь мне, за что стоит сражаться. Не за троны и не за власть. А за тихие вечера и возможность показывать кому-то звёзды.
Он не поцеловал мне руку на прощание. Он лишь слегка склонил голову, и его тёмные волосы упали на лоб. А потом он растворился в сгущающихся сумерках, не как человек, идущий по дороге, а как тень, отступающая перед светом. Просто перестал быть.
Я долго стояла у калитки, прижимая к груди ладонь, которую