Тогда я думала, он говорит о ноше, о памяти. Теперь, спустя двести лет, я понимаю: он говорил о бомбе замедленного действия. Но в тот вечер я знала только одно: демон с золотыми глазами назвал меня причиной дышать. И в моих восемнадцать, в моём вечно-юном мире, этого было более чем достаточно, чтобы потерять голову. И сердце.
Начиналось нечто прекрасное и роковое. Начинался путь, который приведет к боли, которая заставит бежать от всего, что могло напомнить о нем: от запаха озона после грозы, от отсветов пламени в камине, от тишины, похожей на ту, что была на Скале Наблюдателя. К 180 годам беспамятства и пяти годам попытки жить среди людей, у которых за плечами нет и века. Но тогда, на пороге дома, пахнущего хлебом и безопасностью, я чувствовала только головокружение от предвкушения.
Я, Мария, золотой лучик, зажгла интерес в глазах князя Тьмы. И тогда это казалось самой великой удачей в бесконечной жизни.
Глава 3
Первый поцелуй
Фестиваль Слияния Теней был самым важным праздником в нашем мире. Раз в сто лет границы между нашим «пузырем» и соседними реальностями истончались до прозрачности и мы могли наблюдать, как призрачные отголоски чужих ландшафтов, звуков и запахов просачиваются в наш воздух, создавая калейдоскоп невозможной красоты. Весь город преображался: гирлянды из живого света вились вокруг деревьев, на площадях возникали временные порталы, показывающие вид на океаны из жидкого серебра или леса кристаллических папоротников.
Я надела платье цвета лунной пыли, которое переливалось при каждом движении, словно сотканное из самого мерцания границ. Волосы мама заплела в сложную косу, вплетая в неё крошечные светящиеся камни, похожие на застрявшие звёзды. Я нервничала. Белет был приглашён как почётный гость и Хранитель. Я видела его рано утром — он был мрачен и сосредоточен, проверяя укрепления, чтобы праздничная «тонкость» не привлекла чего-то нежеланного.
— Не бойся, Мария, — сказал он, заметив мой тревожный взгляд. — Сегодня ничто не нарушит ваш праздник. Я обещаю.
Его слова успокоили меня, но внутри всё трепетало от ожидания. Увижу ли я его среди толпы? Придёт ли он на главную площадь, где будет танцевать?
Когда опустился вечер (точнее, искусственно вызванное затемнение Сердца Мира), площадь вспыхнула тысячью огней. Звучала музыка, рождённая смешением звонов хрустальных колокольцев нашего мира и призрачных, завывающих мелодий из щелей между мирами. Пары кружились в танце, их силуэты сливались и распадались в волшебном свете.
Я стояла в стороне, возле фонтана, из которого била не вода, а струи сияющего тумана. И вдруг ощутила знакомую прохладу за спиной.
— Мисс Мария, — прозвучал низкий голос. — Вы позволите пригласить вас на танец?
Я обернулась. Белет был в парадном облачении Хранителя: тёмный, строгий камзол, отороченный серебряной нитью, повторяющей руны защиты. Никаких украшений, кроме печати с его гербом на пальце. Но его глаза в этот вечер горели не холодным золотом долга, а тёплым, почти янтарным светом.
— Я… я не уверена, что знаю ваши придворные танцы, — смущённо прошептала я.
— А я не собираюсь танцевать придворные танцы, — уголки его губ дрогнули. — Давайте просто почувствуем музыку.
Он протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, и он повёл меня на площадку. Его хватка была твёрдой и уверенной. Он не стал принимать классическую позицию, а просто встал близко, положив одну руку мне на талию, другой продолжая держать мою руку. И мы начали двигаться.
Это не было похоже ни на один танец, который я знала. Не было чётких па, только плавное, интуитивное вращение, полное синхронности. Он вел без усилия, предугадывая каждое моё движение, каждое смещение центра тяжести. Казалось, мы танцуем не под музыку, а в самой музыке, становясь её частью. Свет гирлянд мелькал в его чёрных волосах, а в его глазах я видела отражение всей этой магии, всей этой хрупкой, сияющей красоты вокруг.
— Вы видите? — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, и его дыхание, прохладное и пряное, пробежало по моей коже. — Видите, как трепещет граница над рощей?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Там, где лес упирался в «небо» нашего мира, марево было особенно густым, и сквозь него проступали очертания гигантских, неспешно плывущих существ.
— Это Киты Снов из реальности Лемурии, — пояснил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Они приплывают к самым тонким местам, чтобы послушать музыку других миров. Как и мы с вами.
Мы с ним. Он сказал «мы с вами». Как будто мы были одним целым в этом безумном, прекрасном водовороте.
Музыка сменилась на более медленную, томную, струящуюся как смола. Ритм нашего танца замедлился, пока мы почти не стояли на месте, лишь слегка покачиваясь. Мир вокруг будто растворился. Не было ни фестиваля, ни чужих миров, ни зрителей. Были только он, я и тихий гул вселенной в ушах.
— Мария, — произнёс он моё имя, и оно прозвучало как клятва и как вопрос.
Я подняла на него глаза. Его лицо было серьёзным, почти строгим, но в глубине золотых очей бушевало что-то неистовое и уязвимое одновременно.
— Я не должен этого делать, — прошептал он, и его рука на моей талии слегка сжалась. — Ты — свет, а я… я ночь. Ты — жизнь этого места, а я — страж, чья суть рождена из иного огня.
— Я не боюсь твоего огня, Белет, — выдохнула я, и сама удивилась своей смелости.
Он замер. В его взгляде что-то надломилось, какая-то последняя внутренняя преграда. Он медленно, будто давая мне время отступить, наклонился.
Первый поцелуй был не таким, как в моих девичьих фантазиях. Он не был стремительным или страстным. Он был… вопрошающим. Его губы, прохладные и удивительно мягкие, коснулись моих с такой осторожностью, словно он боялся обжечь или разбить. Это было прикосновение, полное благоговения и невероятной, сдерживаемой силы. Я почувствовала вкус — тёмный, как кофе и редкие специи.
И потом что-то щёлкнуло. Осторожность исчезла. Его рука ушла с моей талии, чтобы обвить мои плечи и притянуть ближе, а другая погрузилась в мои волосы у затылка. Поцелуй из вопросительного стал утвердительным. Глубоким. Всепоглощающим. В нём было обещание и отчаяние, владение и покорность. Я отвечала ему, теряя голову, цепляясь за складки его камзола, впервые в жизни ощущая, что значит — гореть. Не метафорой. А по-настоящему. Будто искра его внутреннего пламени