Когда мы наконец разомкнули губы, мир вернулся с оглушительным грохотом. Грохотом не музыки, а собственной крови в висках. Мы стояли, лоб к лбу, дыша в унисон. Его золотые глаза были так близко, что я видела в них своё отражение — растрёпанное, сбитое с толку, сияющее.
— Прости, — хрипло выдохнул он.
— Не смей извиняться, — прошептала я в ответ.
Вдали раздался салют из сгустков разноцветной магии, освещая небо. Но для нас это было лишь фоном. Он прижал мою голову к своему плечу, и мы просто стояли так, среди кружащихся пар, два существа из разных полюсов бытия, нашедшие друг друге нечто такое, ради чего стоило перевернуть все миры.
Я не знала тогда, что это будет началом всего. И концом всего. Что этот вкус на его губах станет самым горьким и сладким воспоминанием на следующие двести лет. Что однажды я буду бежать от любого праздничного огня, от любой медленной мелодии, потому что они будут разрывать душу в клочья.
Глава 4
Настоящие дни
— Мария, где мой синий галстук? Тот, в полоску!
Голос выдернул меня из глубины сна, где еще дрожали отголоски золотых глаз и запаха озона после магического разряда.
Я моргнула, уставившись в потолок. Безликий белый потолок стандартной девятиэтажки. Через открытую форточку доносился гул утреннего трафика, запах бензина и свежей выпечки из соседнего кафе. Мой современный мир. Мой побег.
— Да, Дим, сейчас! — Мои легкие, казалось, все еще помнили другой воздух, но голос прозвучал нормально, привычно.
Я сползла с кровати, босые ступни коснулись прохладного ламината. В углу спальни, на дне старой картонной коробки, лежал тот самый галстук. Я потянула его, и ткань скользнула между пальцев, холодная и гладкая. Ничего общего с фактурой древней кожи или тяжелого бархата мантии князя Преисподней.
Дмитрий стоял перед зеркалом в прихожей, наспех застегивая белую рубашку. Он был… нормальным. Здоровым, красивым в своей человеческой, земной красоте.
— Нашел! — я протянула ему галстук.
— Спасибо, родная. — Он быстро, ловкими движениями завязал узел. — Сегодня на совете директоров. Обещали, что официально объявят о повышении! Это все изменит, Маш! — Его глаза горели планами. — Сначала машину побольше… А потом… может, рискнем, посмотрим на ипотеку на ту трешку в новом районе?
Он рисовал наше будущее мазками из кредитов, квадратных метров и литров двигателя внутреннего сгорания. Это будущее было таким маленьким, таким безопасным.
Я улыбнулась. Натянуто, но, кажется, искренне. Подошла, обняла его за талию, прижалась щекой к его спине. Почувствовала тепло живого, реального тела. Поцеловала в щеку.
— На удачу, — прошептала я.
Он обернулся, обнял меня, крепко, по-земному. Поцеловал в макушку.
— Всё будет отлично. Я тебя люблю.
— Я тоже, — автоматически ответила я.
И это была правда. В своем роде. Я жила с Димой. Он был моей якорной цепью, вбитой в этот шумный, материальный мир. С ним был простой покой. Никакой вечной тоски, никакого пламени, способного испепелить душу.
А во сне… Во сне я видела его. Белета. В начале, в первые десятилетия, я просыпалась с криком, с лицом, мокрым от слез, с ощущением ледяного камня на сердце. Но за 180 лет слезы высохли. Они кристаллизовались, превратились во внутренний шрам из осколков льда и пепла. Он не болел постоянно. Он просто был. Немая, холодная масса в центре груди.
Сегодня был тот день. Ровно сто восемьдесят пять лет назад. День, когда мне показали его тело.
— Маш, ты какая-то грустная, — Дмитрий взял меня за подбородок, внимательно вглядываясь в лицо.
— Просто не выспалась, — я отвела глаза.
— Снова прошлое вспоминаешь? — в его голосе прозвучала знакомая, сдержанная терпимость.
— Дим, ну ты же знаешь… был муж. И он умер. Это так просто не забывается. Особенно… — я замолчала.
— Да, да, помню, — он вздохнул, беря портфель. — Особенно учитывая, что у тебя были два года с ним, а потом тебе показали его тело
Да, Дима знал. Я рассказала ему. Не все. Не про то, как выглядело тело. Но он знал, что моим мужем был демон, князь. И что его отец, Верховный Архонт Преисподней, отправил его на самую горячую границу — туда, где сталкиваются легионы Ада и когорты Архангелов. Отправил не как воина, а как разменную монету в большой политической игре. И Белет, Хранитель, князь, который поклялся защищать мой мир, погиб там, на той границе. А потом… потом его отец, холодный и расчетливый, велел доставить тело «вдове, дабы она знала конец».
Мне показали его. Он умер вдали, в огне и стали. А я увидела лишь результат. Тело, почти не тронутое, но пустое. Золотые глаза, потухшие навеки, смотрели в никуда. Его рука, та самая, что касалась моей щеки, была холодной и тяжелой, как кусок мрамора. От него не исходило ни тепла, ни энергии, ни той особенной ауры, что всегда окружала его. Просто… оболочка. Красивая и страшная. Его отец стоял рядом, без единой эмоции на лице, и сказал: «Теперь ты свободна. От связи. От него».
Я не кричала. Не плакала тогда. Я онемела. А потом началось бегство. Бегство от всего, что могло напомнить: от запаха серы, озона после грозы, от черного бархата, от слишком прямых взглядов. Бегство, которое длилось 185 лет и привело меня сюда, к Дмитрию, к синему галстуку в полоску.
— Все будет хорошо, — повторил Дмитрий, целуя меня в губы быстрым, легким поцелуем. — Вечером отпразднуем. Закажем суши.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Я осталась одна. Со своим днем. Со своей памятью.
Я подошла к окну, наблюдая, как его машина выруливает со двора. Я улыбнулась ему на удачу. А сама стояла и думала не о последнем взгляде, а о том пустом, совершенном лице, которое уже не было им. О том, как его отец смотрел на меня, словно на соринку, которую наконец стряхнули с драгоценного одеяния своей династии.
Я обхватила себя руками, пытаясь согреть внезапно пробудившийся ледяной осколок внутри. За окном сияло обычное земное солнце.
«Особенно…» — недоговорила я Диме.
Особенно когда твое прошлое — не теплая память, а холодное, неподвижное тело, показанное тебе в назидание. И ты бежишь от него почти два века, но в день, который стал днем его гибели, ты застываешь, как тогда. Безмолвная, смотрящая в пустоту, где уже нет золотых глаз.
Тишина после захлопнувшейся двери была гулкой, как колокол. Я стояла у окна, и с каждым ударом сердца ледяной осколок внутри будто поворачивался, впиваясь острыми гранями в