Именно здесь Ягиня предложила «напитать» меня силой. На разломах. Теперь я понимала. Это было не пустое обещание. Это было как предложить умирающему от жажды напиться у горного источника.
Мне стало страшно. Сила… она вернёт ощущения. Обострит память. Сделает меня снова собой. А я боялась себя. Боялась той боли, которая живёт в настоящей мне.
Но Ягиня сказала и другое: «Твой муж не хотел бы тебе такой участи».
Он бы презирал это жалкое, испуганное существо с тёмными волосами. Он, который называл меня золотым лучиком.
Я поднялась с дивана. Действовала, почти не думая, движимая отчаянной необходимостью что-то сделать, чтобы не сойти с ума прямо здесь, среди запаха пыли и тихого гула разломов.
Я накинула лёгкую кофту на плечи и вышла на улицу. Ночь была тёмной, безлунной, но звёзды над деревней сияли с нечеловеческой яркостью. Я знала, куда идти. Ягиня сказала: «Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо».
Я шла по грунтовой дороге, и каждый шаг отдавался не только в ушах, но и где-то глубоко внутри, в той атрофированной части, что чувствовала потоки миров. Воздух становился гуще, заряженнее. И вот, в конце тропинки, в обрамлении трёх исполинских, кривых сосен, я увидела его.
Не избушку на курьих ножках. Простой, но крепкий сруб, почерневший от времени. Но ставни на окнах и вправду были покрыты затейливой, древней резьбой, изображавшей сплетение корней, звёзд и каких-то странных существ. В одном окошке теплился тусклый, тёплый свет. От дома не исходило угрозы. Только спокойная, вековая мощь и… ожидание.
Он ждал меня.
Я сделала последний шаг к калитке из некрашеных жердей. Сердце колотилось, но теперь уже не только от страха. От чего-то другого. От предчувствия выбора, который нужно было сделать. Не между Димой и Белетом. А между жизнью в тени и рискованной попыткой снова выйти на свет. Даже если этот свет будет жечь незажившие раны.
Я толкнула калитку. Скрипнула только одна половина — та, что была привязана верёвкой к колу. Вторая стояла неподвижно, будто вросла в землю. Я вошла во двор.
Дверь дома открылась беззвучно, не скрипнула, будто её ждала давно. На пороге стояла Ягиня, но выглядела она иначе. Не старушкой из автобуса, а скорее… стражем порога. Платок сдвинут на плечи, седые волосы заплетены в тугую, сложную косу. В руке она держала деревянную ложку, но выглядело это не как кухонная утварь, а как жезл.
— Входи, Мария, — её голос звучал в ночной тишине не громко, но с такой чёткостью, будто слова возникали прямо в голове. — Ночь сегодня особенная. Разломы дышат полной грудью. Чувствуешь их вибрации?
Я замерла на месте, и правда, ощутила это яснее. Земля под ногами будто слегка дрожала, не физически, а на каком-то ином, тонком уровне. Воздух гудел низкой, едва слышной нотой, похожей на песню далёких, древних колоколов. И в этом гуле была тяга. Она тянула меня, звала, шептала что-то на забытом языке стихий.
— Они чувствуют ходячую, — сказала Ягиня, и в её глазах, острых и молодых, мелькнуло понимание. — Давно здесь никого из твоего племени не было. Соскучились. Входи же. Стоять на пороге — только мучить себя да их.
Она отступила, пропуская меня внутрь. Я переступила порог.
Внутри было не так, как снаружи. Пространство казалось больше. Низкие, массивные потолки, стены, увешанные связками сухих трав, кореньев, пучками перьев. В углу потрескивала небольшая, но жаркая печь. На столе, грубо сколоченном из толстых плах, стоял простой глиняный чайник, от которого валил густой, пряный пар. Пахло дымом, сушёными ягодами, мёдом и той самой древней, древесной силой, что висела в воздухе снаружи.
— Садись, — кивнула Ягиня к лавке у стола. — Чай поставила. Не простой. С теми самыми кореньями, что у разломов растут. Поможет услышать яснее. А услышать — первый шаг.
Я осторожно села, сняла кофту. Дрожь по телу была уже не от страха, а от этого всепроникающего гула, от близости такой мощи. Это было как стоять у края водопада — опасно, но и завораживающе.
Ягиня налила чай в две такие же глиняные чашки без ручек, пиалы. Потянулась через стол, поставила одну передо мной.
— Пей. Не спеша. Прислушивайся.
Я обхватила чашку ладонями. Она была обжигающе тёплой. Я поднесла её к лицу, вдохнула аромат. Он был сложным, горьковато-сладким, с металлическим привкусом, как будто в него натёрли лезвие старого меча. Я сделала маленький глоток.
Тепло разлилось по телу, но не остановилось на желудке. Оно пошло дальше, глубже, туда, где спала моя сила. И там что-то дрогнуло. Словно спящий зверь во сне повернулся.
— Слышишь? — прошептала Ягиня, наблюдая за мной.
Я закрыла глаза. И да, я начала слышать. Гул разделился на голоса. Один, низкий и басовитый, шёл из-под земли — это был стон самого мира, его старых шрамов. Другой, высокий и звенящий, лился сверху, с чистой, холодной выси звёздного неба. А между ними вибрировали десятки, сотни других отголосков — слабых, далёких, будто эхо других реальностей, других времён.
— Они… говорят, — выдохнула я, сама удивившись.
— Не словами, — поправила Ягиня, отхлёбывая свой чай. — Чувствами. Памятью. Болью. Радостью. Всё, что здесь когда-либо случилось, вписано в эти разломы. И сейчас они делятся этим с тобой. Потому что ты можешь это принять. Потому что ты — проводник.
Я сделала ещё один глоток. И тут в этот хор вплелась… моя собственная нота. Тусклая, еле живая, полная боли и тоски. Но она была. Моё внутреннее эхо отозвалось на зов разломов.
— Вот она, твоя сила, — сказала Ягиня, её голос стал мягче. — Не умерла. Заблудилась. Ушла вглубь, потому что на поверхности ей было слишком больно. Но она здесь.
Слёзы снова навернулись мне на глаза, но теперь они были другого рода. Не от отчаяния. От… узнавания. Как будто я встретила очень старого, очень израненного, но родного друга, которого считала погибшим.
— Что… что мне с ней делать? — прошептала я.
— Сначала — просто слушать, — ответила Ягиня. — Позволь ей говорить. Позволь разломам говорить с ней. Напитайся этим гулом, этой памятью мира. Он старше твоей боли, девочка. Он её переживёт. И научит тебя тому же.
Я сидела, держа чашку в дрожащих руках, и слушала. Слушала песню разломов. Слушала тихий, робкий голос своей собственной, забытой сути. И впервые за двести лет внутри было не просто пустота и холод. Там, в самой глубине, зажглась крошечная, дрожащая точка тепла. Не радости. Пока нет. Но присутствия.
Ягиня отставила свою чашку, её взгляд стал пристальным, но не