— Расскажи, — сказала она негромко, и её голос слился с гулом разломов, став частью этой ночной симфонии. — Как звали-то мужа? Как познакомились? Помянем его память. Не для скорби одной. А чтобы свет его, что в тебе остался, не тлел в темноте, а горел.
Я сжала чашку крепче, почувствовав, как тепло проникает в самые холодные, закостеневшие уголки души. Говорить о нём… вслух. Не в тишине своих кошмаров, а здесь, в этом доме, где само пространство дышало древней правдой, казалось одновременно кощунством и… освобождением.
— Белет, — прошептала я, и имя, будто запертое в сейфе на двести лет, вырвалось на свободу, прозвучав в воздухе странно громко. — Полное имя — Белиал. Но он не любил его. Говорил, оно пахнет троном и обязательствами. А он… — голос дрогнул, — он в моём мире был просто Хранителем.
Ягиня кивнула, без удивления, будто слышала это имя и раньше.
— Князь. Из рода Древних демонов, страж. Сильный род. Упрямый. — Она помолчала. — Ну, и как же Хранитель на золотого лучика набрел?
И снова её слова били точно в цель. «Золотой лучик». Как же давно я не слышала этого. Не от кого было слышать.
— Он пришёл в наш дом, как новый Хранитель пространства, — начала я, и слова потекли сами, подхваченные током тёплого чая и гулом разломов. — Мне было восемнадцать. Я влетела в зал босиком, в летнем платье, вся в пыли от облаков, за которыми гонялась. А он… он обернулся.
Я закрыла глаза, и картина встала передо мной ярче, чем когда-либо. Не туманное воспоминание, а живая сцена.
— Он был весь в чёрном. И глаза… золотые. Не жёлтые. А именно золотые, глубокие, как расплавленный металл. Он взял мою руку и сказал: «Белет». И губы коснулись моих костяшек. А от прикосновения пошла такая волна… тёплая, будто первый луч солнца.
Ягиня тихо цокнула языком, но не перебивала.
— Потом он стал приходить чаще. Спрашивал дорогу, потом — про звёзды, потом — про наш мир. А однажды… однажды он повёл меня на танец. На Фестиваль Слияния Теней. И там, под музыку из чужих миров, он первый раз поцеловал меня. Сказал, что я напоминаю ему, за что стоит сражаться. Не за троны. А за тихие вечера.
Слёзы текли по моим щекам, но я не пыталась их сдержать. Здесь, кажется, можно было плакать.
— Он показывал мне Ад. Свои владения. Говорил, что там он князь, но здесь — Хранитель. Что здесь есть что беречь. Что-то хрупкое и настоящее. И… тех, кто в этом живёт.
Я сделала глоток чая, давая горлу возможность издать звук.
— Мы поженились тайно. Его брат, Волот, был свидетелем. Потом… потом у нас была потеря. Из-за его отца, из-за стресса… мы потеряли ребёнка. Белет… он почти сошёл с ума. А Волот тогда был нашей стеной. Нашей… семьёй.
Я замолчала, подбирая слова для самого страшного.
— А потом отец… Артамаэль… отправил его на ту границу. С архангелами. Сказал, что там критическая ситуация. Белет ушёл. А потом… мне показали его тело. Холодное. Пустое. Глаза потухшие. И внутри… внутри наша связь оборвалась. Стала пустотой.
Тишина в доме после моих слов стала особенно глубокой. Даже гул разломов будто притих, слушая.
— И ты бежала, — закончила за меня Ягиня. Не спрашивая. Зная.
— Бежала, — подтвердила я. — 180 лет. А потом… остановилась. Попыталась жить. Как человек.
Ягиня медленно покачала головой.
— Не живут, милочка, когда половину души в могиле оставили. Существуют. А он… твой Белет… он бы такого не хотел. Для него ты была лучом. А луч не должен гаснуть.
Она поднялась, подошла к печке, помешала что-то в чугунке. Потом вернулась с маленькой, тёмной лепёшкой на деревянной дощечке.
— На, — сказала она. — Испекла на углях из древесины сосны. Не ешь. Положи на подоконник. Пусть дух дерева, что видел ваше счастье, передаст ему весточку. Что лучик его помнит. И что, хоть и потускнел, но не погас.
Я взяла лепёшку. Она была тёплой и пахла хвоей и мёдом. Я подошла к маленькому окошку, отодвинула занавеску и положила её на деревянный подоконник.
— Помяни его, — тихо сказала Ягиня у меня за спиной. — Не скорбью. А светом, что он в тебе зажёг. Он жив, пока ты его помнишь не как труп, а как любовь. А любовь, — она хрипло рассмеялась, — любовь и смерти-то не боится, что уж говорить о парочке веков.
Я стояла у окна, глядя в тёмную чащу, и чувствовала, как что-то в груди сдвигается. Каменная глыба горя не исчезала. Но в ней появилась трещина. И сквозь эту трещину, слабо, робко, пробивался тот самый свет. Его свет. Наш свет.
Я не сказала «спасибо». Просто кивнула, всё ещё глядя в ночь. Этого было достаточно. В этом доме, на краю разломов, слова были не так важны. Важнее было тихое горение лепёшки на подоконнике и тихий отзвук его имени в моём сердце, который впервые за двести лет прозвучал не как похоронный звон, а как… память. Живая память.
— Знаешь, Маша, — начала она, и голос её стал другим, не таким бытовым, не таким острым. Более тихим, задумчивым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой старой боли. — Я тоже любила в своё время. Не демона, нет. У нас, у лесных, свои страсти бывают.
Она взяла свою чашку, но не пила, просто согревала ладони.
— Лешего. Да-да, не смейся. Самого что ни на есть, с мохом за ушами и взглядом, от которого сосны старые трепетали. Звали его Селиван. Шутник был, озорной, мог целую рощу заставить плясать под свист ветра, а мог просидеть век у болота, слушая, как камыш шепчется с лягушками.
Она усмехнулась, и в усмешке было столько нежности, что мне стало немного не по себе. Трудно было представить эту грозную, древнюю сущность в роли влюблённой девушки.
— Он ко мне на огонёк забрёл как-то, замёрзший, осенний лист на плече. Попросил погреться. А остался… надолго. Мы с ним и избушку эту вдвоём ставили. Он брёвна таскал, а я чары на них наводила, чтобы стояли крепко. Он резьбу на ставнях вырезал — все эти узоры, они его рук дело. Говорил, чтобы дом от скуки не умер, пусть на стенах жизни много будет.
Она провела пальцем по столу, будто гладя давно стёршийся рисунок.
— Время тогда другое было. Лес гуще, небо ближе, а границы… границы были не шрамами, а живыми венами мира. Мы с ним вдоль