— Мария…
Я не могла обернуться. Не могла говорить. Я просто сидела на холодном кафеле, обхватив себя руками, дрожа всем телом. Он не спрашивал. Он уже понял.
Он опустился рядом со мной на колени, не обращая внимания на лужу на полу, на моё жалкое состояние. Его руки, осторожные, как будто я была из хрусталя, обняли меня, прижали к своей груди. Я почувствовала, как он дрожит. Сильный, могущественный князь Ада дрожал, как тростник на ветру.
— Почему… — его голос сорвался на шёпот прямо у моего уха. — Почему ты не сказала?
В этом не было упрёка. Была боль. Боль от того, что его отстранили от самого главного. Боль от понимания, через что я прошла в одиночку.
Я наконец смогла повернуть голову, уткнуться лицом в его шею. Его кожа пахла им, домом, и это был единственный якорь в этом море тошноты и страха.
— Боялась, — прошептала я, и голос мой был хриплым, разбитым. — Боялась сглазить. Боялась, что это… мираж. После того раза… Боялась, что ты… что ты будешь слишком опекать, что отменишь свадьбу, что… — Я замолчала, снова сглотнув подкативший ком.
Он отстранился, взял моё лицо в свои огромные ладони, заставил посмотреть на себя. В его золотых глазах бушевала буря. Страх за меня, ярость на себя, за то, что не заметил, и какое-то новое, дикое, первобытное чувство — трепет, благоговение.
— Дурочка, — прошептал он, и в этом слове была вся вселенская нежность. — Моя безумная, храбрая дурочка. Я отменю всё на свете, если это будет нужно для тебя. Для вас.
Он произнёс «вас». И это слово прозвучало для меня громче любого признания в любви. Он уже принял. Уже поверил. Уже любил.
— Сколько? — спросил он тихо, его большой палец осторожно стёр слезу с моей щеки.
— Почти… три месяца, — выдохнула я. — Ягиня догадалась. Мал'Зиар догадался. Только ты… ты не видел.
Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. Потом он открыл их снова, и в них уже горела стальная решимость.
— Больше ты не будешь одна ни в чём. Ни секунды. — Он легко, как перышко, поднял меня на руки, прижимая к себе. — Сейчас тебе нужны покой, вода и что-то очень лёгкое. А завтра… завтра мы начнём всё планировать заново. Уже для троих.
Он нёс меня в спальню, и я, обессиленная, но наконец-то по-настоящему спокойная, прижалась к нему. Тайна была раскрыта. И вместо страха пришло облегчение. Теперь мы будем нести это бремя — нет, это чудо — вместе.
Он уложил меня на кровать, заботливо укрыл одеялом, принёс кубок прохладной воды с каплей успокаивающего эликсира. Его движения были точными, выверенными, но в них сквозила какая-то новая, непривычная осторожность, будто он имел дело не со мной, а с драгоценной, хрупкой реликвией.
Потом он сел на край кровати, долго смотрел на меня, и в его глазах плясали тени — от тревоги к изумлению, от ярости (на себя, на весь мир) к чему-то нежному и растерянному. Наконец, он медленно, почти с благоговением, протянул руку. Его ладонь, широкая и сильная легла мне на живот.
Его прикосновение было тёплым, бережным. Он не давил, просто накрывал, как будто пытался почувствовать, уловить малейшую вибрацию, доказательство. Я видела, как его взгляд сфокусировался где-то вдаль, и в нём загорелся тот самый, стальной, княжеский огонь — огонь абсолютной воли и готовности к разрушению.
— Я сожгу весь Ад, если потребуется, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово казалось высеченным из гранита. — Но он родится. И он будет… нет. Он станет самым сильным. Самые лучшие маги, самые мудрые наставники, самые крепкие стены… Никто и ничто не коснётся его. Никогда.
В его голосе не было бахвальства. Была клятва. Клятва демона, который только что обрёл самое ценное и тут же осознал всю бездну уязвимости, что это принесло. Он уже выстраивал в голове крепости, набирал легионы, придумывал заклинания защиты. Это был его способ любить. Через абсолютный, тотальный контроль и готовность к войне.
И от этого абсурда — сжигать Ад ради одного, ещё не родившегося малыша — у меня вырвался тихий, счастливый, немного истеричный смешок. Хихиканье, которое перешло в лёгкий, дрожащий смех. Я положила свою руку поверх его.
— Или она, — прошептала я, глядя на его ошеломлённое лицо. — И ей, возможно, не понадобятся крепости и легионы. Ей может понадобиться… не знаю, сад. Или библиотека. Или просто папа, который не станет жечь целые измерения из-за её ссадины на коленке.
Он замер, и его грозное, сосредоточенное выражение сменилось растерянностью. Он, ведавший легионами и вершивший суд над князьями, явно не думал о таких мелочах, как «сады» и «ссадины на коленке». Потом уголки его губ дрогнули, и он тоже тихо, неуверенно рассмеялся. Звук был грубоватым, непривычным, но искренним.
— Сад… — повторил он, как будто пробуя на вкус это странное, мирное слово. — Хорошо. Будет и сад. Самая защищённая оранжерея во всех мирах. С колючими розами, которые будут кусать любого, кто подойдёт слишком близко. И с фонтаном из нектара.
Я закатила глаза, но улыбка не сходила с моего лица.
— Видишь? Ты уже всё планируешь. А он или она, возможно, просто захочет плескаться в луже.
Он нахмурился, явно представляя эту ужасную картину — наследник княжеской крови в луже. Но потом его взгляд снова стал мягким. Он наклонился и прижался лбом к моему животу, туда, где лежала его рука.
— Родись здоровым, — прошептал он, и это уже была не клятва владыки, а молитва отца. Самый простой и самый главный заказ. — А всё остальное… я обеспечу. Сады, крепости, библиотеки… и право пачкаться в лужах, если очень захочется.
Я провела пальцами по его тёмным волосам, чувствуя, как впервые за долгие недели тревога окончательно отпускает. Он знает. Он принимает. И он, со всей своей демонической прямолинейностью и готовностью к сверхзащите, уже любит этого малыша. Сильнее, чем целый Ад, который он так легко обещал спалить дотла. И в этом была наша, странная, прекрасная, новая реальность.
* * *
Токсикоз оказался моим личным, маленьким адом внутри большого. Он приходил не по расписанию, а по какому-то своему, изощрённому капризу. По шесть раз на дню. Иногда