Но Белет не смеялся.
Он вынес это день. Два. На третий его терпение, и без того натянутое, как тетива, лопнуло.
Это случилось после особенно тяжёлого утра. Я только-только выползла из ванной, едва переставляя ноги, и рухнула на кровать, чувствуя, как комната плывёт. Он сидел рядом, его спина была напряжена до каменной твёрдости. Он молча наблюдал, как я пытаюсь сделать глоток воды, и моя рука дрожит так, что половина проливается на простыни.
— Мария… — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он взял кубок из моих слабых пальцев и поставил на тумбочку. — Это… это слишком.
Я попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.
— Всё нормально, любимый. Так бывает. Говорят, это к сильному ребёнку…
— НИЧЕГО не нормально! — он вскочил с кровати, и его фигура, казалось, заполнила собой всю спальню. В его глазах бушевала буря из страха, ярости и беспомощности. — Ребенок… наш ребенок… он тебя изводит. Он высасывает из тебя жизнь! Ты стала похожа на тень! На призрак! Я не могу… — его голос сорвался, и он сжал кулаки так, что кости затрещали. — Я не могу на это смотреть!
— Белет! — попыталась я призвать его к порядку, но сил на твёрдость не было. — Это пройдёт. Скоро. Все через это проходят…
— Нет! — он перебил меня, и в этом слове была вся его княжеская, не терпящая возражений воля. Он подошёл, наклонился надо мной, и в его золотых глазах я увидела не просто заботу. Я увидела панику. Глубокую, животную панику того, кто теряет контроль над самым дорогим. — Я зову врача. Самого лучшего. Я вытащу кого-нибудь из глубин лечебных чертогов Люцифера. Они найдут способ. Они обязаны.
— Не надо врачей! — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я боялась вмешательства. Боялась, что какие-то странные адские зелья или магии навредят малышу. Боялась, что это признание слабости как-то повлияет на… на всё.
Но он уже не слушал. Он отступил на шаг, его лицо стало маской ледяной решимости.
— Я всё сказал, Мария. — Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. — Я не могу тебя потерять. И его тоже. Я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как ты таешь на глазах. Если этот… этот процесс угрожает тебе, то он должен быть остановлен. Изменён. Контролируем. Я не позволю тебе страдать.
Он развернулся и тяжело зашагал к двери. В его уходе не было злости на меня. Была та самая, всесокрушающая решимость действовать, которая когда-то сделала его князем. Только теперь её целью была не победа в войне, а победа над утренней тошнотой его жены. Абсурдно. Страшно. И безумно трогательно.
Я осталась лежать, чувствуя, как слёзы — уже не от тошноты, а от этой смеси истощения, страха и странного облегчения — катятся по вискам. Он не выдержал. Его защитные инстинкты, обострённые до предела, требовали действия. И он действовал. По-своему. Грубо, властно, без вариантов.
Я прижала руку к животу.
— Слышишь? — прошептала я нашему маленькому деспоту. — Твой папа объявляет войну твоим капризам. Тебе придётся сдаться. У него… очень хорошие маги.
И, закрыв глаза, я сдалась сама. Потому что, возможно, он был прав. Возможно, одной силы воли и надежды на «скоро пройдёт» было недостаточно. И если в этом странном, жестоком, прекрасном мире Ада был хоть один способ облегчить эту пытку и не навредить тебе, малыш, то Белет найдёт его. Даже если для этого ему придётся перевернуть все лечебные чертоги вверх дном.
Врач прибыл через несколько часов. Он был не похож на придворных лекарей в вычурных мантиях. Это было высокое, сухое существо в простых серых одеждах, с лицом, напоминающим вытянутую маску из слоновой кости, и глазами цвета мутного янтаря, в которых плавали странные, геометрические зрачки. От него веяло не магией силы, а магией порядка, холодной и безличной. Он представился тихим, монотонным голосом: «Эмрис, из Чертогов Очищения».
Белет стоял у двери, как грозная статуя, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к каждому движению Эмриса, обещая неземные муки, если что-то пойдёт не так.
Эмрис не обращал на него внимания. Он велел мне лечь, расставил по комнате несколько прозрачных, дымчатых кристаллов, которые начали тихо гудеть, создавая в воздухе ощущение стерильной, вибрирующей пустоты. Потом он подошёл ко мне. Его пальцы, длинные и холодные, как прутики инея, легли мне на лоб, на виски, на пульс на шее. Я вздрогнула от прикосновения, но Белет только напрягся, не двигаясь с места.
Наконец, Эмрис опустил руки мне на живот. Он не щупал, а скорее сканировал. Его пальцы едва касались ткани моего халата, но я чувствовала под кожей странное, щекочущее холодом течение энергии. Он водил руками несколько минут, его янтарные глаза были закрыты, лицо — совершенно бесстрастным.
Потом он отстранился. Кристаллы перестали гудеть. Тишина в комнате стала оглушительной.
Эмрис повернулся сначала ко мне, потом — к Белету. Его голос по-прежнему был монотонным, лишённым каких-либо эмоций, что делало его слова ещё более ошеломляющими.
— Так, посмотрим… — он сделал небольшую паузу, будто сверяясь с внутренними данными. — Физическое истощение значительное. Энергетические резервы матери на пределе. Причина… — он снова положил холодную ладонь мне на живот, и на этот раз его безликое лицо дрогнуло — едва заметное движение бровей, которое у обычного человека было бы изумлением. — … нестандартная. Обычный токсикоз, даже у пар со смешанной кровью, редко бывает настолько изнуряющим. Но в вашем случае… он просто вдвойне отыгрывается на вас.
Он убрал руку и посмотрел прямо на меня, а потом перевёл взгляд на Белета, чьё лицо стало каменным от недоумения и нарастающей тревоги.
— Объяснитесь, — прорычал Белет, делая шаг вперёд. — «Вдвойне» — это как?
Эмрис кивнул, как будто ожидал этого вопроса.
— Двойня, — произнёс он просто. Чётко. Без обиняков. — Там двойня. Два плода. Два источника требований к вашей энергии, вашей силе. Два набора гормонов, вдвое сильнее влияющих на ваш организм. Ваше тело, леди, ведёт войну на два фронта. Отсюда и такая… интенсивность реакции.
Воздух из комнаты будто выкачали. Я услышала, как Белет резко, с шипением вдохнул. Сама я не могла пошевелиться, не могла дышать. Слова крутились в голове, не складываясь в смысл. Двойня. Два. Два малыша.
Я посмотрела на Белета. Он стоял, совершенно остолбеневший. Все его приготовления — к одному наследнику. К одной