— Не считая людей, — глухо добавил генерал.
В зале воцарилась тишина.
Каждый понимал, о ком он говорит. О Германе, о полусотне обнуленных, о тех, чьи тела так и не нашли среди разверстого льда.
— Ладно, на этом все, — резюмировал Август. — Остальные подробности обсудим завтра. Ну а пока все свободны.
Мы вышли из здания.
Спустились по лестнице и двинулись дальше, когда услышали доносящийся из-за смятой живой ограды пьяный храп.
«Да уж», — подумал я, заприметив торчащие сбоку крылья.
Видимо, годы изоляции не прошли для Серафа бесследно. Пока Заранда был рядом, архангел держался молодцом. Но стоило «Лебовски» остаться в одиночестве — ужрался в сопли, словно школьница на выпускном. Быстро и до полного аута.
— Вот и цена его твердого намерения все изменить. Безвольная тряпка, не более.
Брезгливо поморщившись, старый игв шагнул в сторону, как неожиданно произошло нечто странное: он споткнулся. А затем и вовсе едва не упал, успев вовремя вонзить криолитовый кол глубоко в землю.
— Проклятье… — прошипел он.
— Гундахар, ты как? — спросил я.
— Погано. Окрус разорвал важные «связи». Так что теперь каждое движение происходит не на автомате, а на четких приказах. Да еще и сопровождается дикой болью, — медленно выпрямившись в полный рост, рыцарь смерти перевел взгляд на меня. — Вайоми, я бы хотел с тобой поговорить. Обсудить то, что случилось. Но боюсь, нашу встречу придется отложить. Мне надо срочно кое-что предпринять, пока не стало поздно.
— Понял. Мы можем тебе как-то помочь?
— Нет. Это игра в одного.
Кисло усмехнувшись, генерал ушел.
Следом нашу группу покинул Илай — вместе с Эйслиной отправился в храм богини. В то время как я, Эстир, Локо, Мозес и Хангвил вернулись в башню. Пару часов просидели в холле, долго беседовали, пока наконец не разбрелись каждый по своим комнатам.
Массивная дубовая дверь. Выполненная из цельного древесного массива и украшенная кельтскими узорами громоздкая мебель. Сломанный пополам посох Сольдбис, все еще лежащий на подставке для оружия. Закатившийся под ножку кровати пустой шприц «Фонтана Жизни», а также приятный аромат вереска и лаванды от свисающих с потолочных балок пучков растений.
Все такое знакомое. И вместе с тем выглядящее отголоском какой-то иной, прошлой жизни.
Глядя на это, я вдруг почувствовал, что мне до ужаса захотелось вернуться на тропический остров в чертогах титана. Я даже материализовал испещренный мелкими иероглифами золотой диск, но вскоре осекся — вспомнил слова Диедарниса: «Возьми. Установи в месте, которое будешь считать своим домом».
Увы, я больше не мог называть эту комнату таковой.
Слишком много грустных воспоминаний. Слишком много деталей, указывающих на потерю лучшего друга. Включая хрустальную вазочку с «конфетками для мозгов».
Помню, когда мы прокачивались перед ограблением Святого Трибуна, я попросил у танка всего одну. Но Герман в своей привычной доброте отсыпал мне целую горсть.
Щедрый. Храбрый. Настоящий герой.
И как жаль, что, как правило, именно такие люди чаще всего уходят первыми.
Пройдя вглубь комнаты, я развел огонь, опустился в кресло. Хангвил снова прыгнул мне на колени. Сфера шевельнулась.
Еще достаточно долго мы сидели в тишине.
Поленья в камине тихонько трещали, моя рука ласково почесывала пушистого мошенника.
За окном наступила ночь.
— Малыш, ты и представить не можешь, как сильно я боюсь, что разочарую тебя… — в какой-то момент произнес я. — Клянусь, я больше никогда не возьму эту дрянь. Даже если на кону будет стоять чья-то жизнь.
— У-а-а… — тихонько отозвался кошачий медведь. Уткнулся носом в мою ладонь и устроился поудобнее, свернувшись на моей груди рыжим шариком.
Его тепло медленно растекалось по ребрам.
Я поймал себя на том, что считаю его вздохи. Один, два, три… десять… двадцать…
Глаза начали сами собой закрываться.
Мир постепенно выцвел, свелся к мерцающему огню в камине и мягкой тяжести урчащего зверя. Где-то на периферии сознания я успел подумать: «Надо хотя бы наведаться в ванну, смыть с себя всю эту грязь…», но тело уже не слушалось.
Я задремал.
И увидел сон.
Жуткий, подозрительно реалистичный кошмар, где я был уродливым «спрутом». Паразитом, личинкой, раковой опухолью. Бесформенным клубком черных пиявок и безглазых змей, медленно извивающихся внутри второго спящего «я».
Его тело полупрозрачное, кожа — мутное стекло. А за ней — два прожектора. Ненавистные, раздражающие, заставляющие каждый раз замирать в страхе, когда их свечение перемещалось из одной точки в другую.
Вот они рядом со мной. Вот на минуту «отошли» к мисочке с водой. Затем снова вернулись обратно.
Это были глаза. Глаза существа, которое я презирал всей душой. Я хотел, чтобы он сдох. Хотел жестоко убить и высосать этого мелкого ублюдка, но не мог. Он был слишком силен, а я, наоборот, катастрофически слаб.
Я злился. Чувствовал себя жалким, загнанным в угол. Старался отползти от него как можно дальше, в самую глубь. Но свечение его глаз будто бы насыщало сам воздух, оставаясь в нем и рассеиваясь, из-за чего спасительная тьма медленно отступала.
«Невовремя! До чего же невовремя! — на грани истерики метался я. — Мне бы лишь восстановиться, немного окрепнуть после боя, и, подгадав удачный момент, я бы смог разорвать эту чертову тварь!»
Поздно.
Рыжий урод что-то почуял.
Я все еще пытался спрятаться, залечь на самое дно, когда «прожекторы» вдруг превратились в два ослепительно ярких солнца, а все мое естество завопило от ужаса: «ЗАМЕТИЛ!!!»
* * *
Я проснулся от вспышки.
А также от страха и жестокой, буквально выворачивающей мое тело наизнанку, пронзительной боли. Сильной настолько, что сознание поплыло.
Кресло завалилось набок, я рухнул на пол.
Следом меня вырвало. Той самой экструзией, потоком «расплавленного угля», вырывающегося не только изо рта, но и просачивающегося сквозь каждую пору моей кожи.
Выдавливаемые наружу, эти «паразиты» тысячами соскальзывали с моего тела, падали вниз и словно трупные черви бросались во все стороны. Под ковер, под кровать, в узкие щели в каменной кладке. Судорожно ползли по стенам, по мебели, по потолку. Пытались спрятаться.
И… сгорали.
В ослепительном свете Заранды, ставшем для нас ярчайшей звездой.
Мучаясь от боли и спазмов, я не сразу понял, что он висел в воздухе прямо надо мной, распушившись в два раза. Шерсть стояла дыбом, как у разъяренного кота, но глаза… Глаза не были привычными бусинами. Вместо них — два золотых искрящихся солнца, в которых отражалась истинная мощь древнего духа.
Он рычал.
Не по-детски, не по-пуньевски, а