– Не понимаю… – в недоумении подняла округлые плечи горничная и, пытаясь найти поддержку у хозяйки, бросила взгляд на губернаторшу. Та сидела и никак не проявляла заботу о своей прислуге, гладила кота, который в продолжение всей беседы то уходил куда-то, то снова возвращался, теперь опять забрался на диван. Казалось, Наталье Федотовне было глубоко все равно, что будет с ее горничной.
– А я тебе объясню, – улыбнулся полковник своей обезоруживающей улыбкой, которая показалась в тот момент прислуге плотоядной и парализующей волю. – Дело в том, что эта жалоба, – Фома Фомич встряхнул листком и похлопал им по ладони. В листке этом, скажем правду, ничего не было, – подана на тебя. Жалуются люди, Марья, дескать, ты недостаточно усердно убираешь, много грязи, пыли после твоей уборки остается. Складывается даже такое ощущение, что ты и вовсе не убираешь! Как же так? И мне, скажу правду, человеку занятому, приходится бросать все свои дела по поиску и поимке всевозможных злодеев, приходить сюда, чтобы разобраться…
Горничная какое-то время стояла и молча оторопелым взглядом смотрела на полковника. Переводила глаза на губернаторшу, той было сложно не рассмеяться, однако она сохраняла строгое и осуждающее выражение лица. А полковник тем временем продолжал:
– А если это, не дай бог конечно, дойдет до министра? А потом… – глаза начальника сыскной, как того требовала ситуация, медленно поднялись к потолку, – и до самого царя? Что тогда? Как быть? Что делать? – Эти вопросы звучали, как револьверные выстрелы, прислуга даже зажмуривалась на каждом. – А тогда сенатская комиссия! А ты знаешь, что такое сенатская комиссия? Кто перед ней стоял, тот, говорят, ада не боится.
Наталье Федотовне было очень трудно, порой даже невтерпеж. Она, чтобы не расхохотаться, прикрывала рот рукой, а другой цепко хватала кота за загривок, отчего тот пытался спрыгнуть с дивана, но не тут-то было.
Горничная, конечно, хотела возразить по поводу уборки, сказать, что после нее ни пылинки, ни соринки, но взгляд начальника сыскной так ее завораживал, что она ничего не могла сказать, только тихо кипела. Фома Фомич обошел горничную и, стоя у нее за спиной, сказал:
– Я человек, кто бы что ни говорил, добрый и не могу отдать на погибель православную душу. Ты, Марья, ведь православная? – Горничная, ничего не говоря, размашисто перекрестилась. – Вот, поэтому я тебе помогу. – Начальник сыскной снова зашел горничной спереди и перешел на шепот. – Жалобу эту, – взмах бумажкой, – придержу, а там, кто знает, может, и вовсе под сукно запрячу, но и ты мне тоже помоги… – сказал это просительно и жалобно.
– А-а-а-а… – У горничной слова не шли из горла, чувства ее были в таком всклокоченном состоянии, что она не могла собрать их в один пучок, потом поднатужилась и спросила: – А я-то чем могу вам помочь?
– Вот это уже другой разговор, – кивнул начальник сыскной, взял горничную под локоть и подвел к свободному стулу, повернулся к губернаторше. – Вы позволите, ваше превосходительство? – Та, не отнимая ладони от лица, кивнула. – Присаживайся, Марья, поговорим.
Сели. Фома Фомич не спешил начинать разговор, рассматривал горничную, точно сомневался, а сможет ли она ему помочь. Потом все-таки решился.
– Ты ведь помнишь, вот здесь на каминной полке, – он указал пальцем, – стояло чучело птицы?
– Помню, как не помнить, я ведь всякий раз пыль из него вытряхивала… Да я же его и нашла, там на третьем этаже, – переведя дух, ответила прислуга. – Еще мне ее превосходительство обещались отдать это чучело… – Она бросила взгляд на губернаторшу, та в ответ кивнула. Начальник сыскной уже хотел спросить о том, помнит ли она место, где нашла этого жаворонка, но тут горничная сказал такое, что Фома Фомич забыл о своем желании. – А потом еще, – горничная замялась, затеребила платье, – мне за этого жаворонка десять рублей сулили…
– Кто? – Губернаторша вскочила с дивана, кот, оставшись без опеки, тоже спрыгнул на пол и поспешно ушел в другую комнату. – Кто тебе сулил десять рублей?
– Так эта… – Марья постучала кулаком по губам, точно наказывала себя за болтливость, – Курбатка сулил…
– Кто такой Курбатка? – перевел взгляд на губернаторшу фон Шпинне.
– Кто такой Курбатка? – повторила вопрос вслед за начальником сыскной Наталья Федотовна, не сводя злых глаз с прислуги.
– Так эта, работник наш, Серафим Курбатов, взяли его недавно на службу, делать всякое, чего другие делать не хотят… чернорабочим.
– А ты почему мне ничего об этом не сказала?
– Что работника взяли? – Вид у горничной был слегка глуповатый, но начальник сыскной почувствовал, что она так себя ведет намеренно. Почему? Это уже другой вопрос, может быть, от страха, а может, и по какой иной причине.
– Нет! – резко проговорила Наталья Федотовна. – О том, что он предлагал тебе за чучело жаворонка десять рублей! Почему ты мне ничего не сказала?
– Ваше превосходительство, позвольте мне… – проговорил полковник извиняющимся тоном.
– Да, да… – согласилась губернаторша и, пятясь, снова села на диван.
– Я правильно тебя понял, Марья? Новый работник, как ты его назвала, Серафим Курбатов, просил тебя украсть птичье чучело и сулил за это десять рублей?
– Да! – с тяжелым вздохом кивнула прислуга и виновато, исподлобья глянула на хозяйку, но та демонстративно отвернулась.
– Что было дальше? – Начальник сыскной глядел на горничную не осуждающе, а даже как-то с пониманием. – Почему же ты не передала Курбатову чучело?
– Ну это уж нет, я ему так и сказала – воровать не буду, грех это, а если он не отвяжется, то Наталье Федотовне пожалуюсь, а уж она с ним цацкаться не будет, велит управляющему гнать его в три шеи…
– Почему же ты в таком случае не рассказала об этом ее превосходительству?
– Да почему? Известно почему,