– Но деньги ведь не малые, десять рублей, – с сомнением проговорил начальник сыскной.
– Десять рублей – это что, – вскинула руками Марья и продолжила, но уже шепотом: – Он мне десять рублей сразу сулил, и потом, когда чучелу принесу, еще обещался «коленьку» дать…
– Это что же получается, пятьдесят рублей? – удивился фон Шпинне и быстро глянул на губернаторшу, та сидела и мужественно боролась с желанием вмешаться в разговор и сделать со своей горничной то, что проделал с чучелом жаворонка Алессандро Топазо – вынуть из нее сердце.
– Да! – кивнула горничная. – Я ему так и сказала: ни за какие деньги я ее превосходительство не продам, Наталья Федотовна ко мне как к человеку, а я ей что, свинью подложу? Не бывать такому, никогда не бывать!
Лицо губернаторши оставалось строгим, а глаза уже смягчились, она смотрела на прислугу и думала, что не такая Марья и плохая, какой казалась мгновение назад.
– И он после этого больше тебе не докучал? – спросил полковник.
– Да подходил один раз у ворот, карточку показывал…
– Какую карточку? – подался вперед фон Шпинне.
– Фотографическую, – с трудом выговорила непростое слово прислуга.
– И что там было на этой карточке? – Глаза полковника сощурились.
– Так эта, чучело там и было, жаворонок наш…
– На карточке было чучело жаворонка? – переспросил начальник сыскной.
– Да, на столике стояло, вот на том. – Она указала на шестигранный столик ислими. – И еще говорил, чтобы я чучело взяла и принесла к нему домой, а он там мне деньги отдаст.
– Стало быть, он тебе сказал, где живет? – Глаза фон Шпинне чуть прищурились. Этот вопрос начальника сыскной ввел горничную в едва заметное замешательство, но лишь на мгновение.
– Да, сказал! – кивнула она и замолчала.
– Ну? – поднял брови Фома Фомич, отчего лоб его сморщился.
– Чего? – не поняла Мария.
– Где он живет?
– Ну так эта, дай бог памяти, на Семизарядной…
– У нас что, есть такая улица? – спросил, ни к кому не обращаясь, начальник сыскной.
– Есть, – мотнула головой горничная.
– И он, значит, там живет?
– Так сказал. А ему-то зачем врать, ведь он хотел, чтобы я ему туда чучело принесла.
– Понятно, – проговорил фон Шпинне и перевел задумчивый взгляд на губернаторшу, та сидела, и глаза ее буквально лучились любопытством, но губы были плотно сжаты. – Ну что же, Марья, – вернулся начальник сыскной к прислуге, – помогла ты мне сильно, и я, как и обещал, суну жалобу на тебя под сукно, сенатской комиссии можешь не бояться. Вопросов у меня к тебе больше нет, есть только просьба. Ты уж там помалкивай, с кем говорила, никому ни слова, а в особенности Курбатке…
– Так его и нет… – начала Марья, но фон Шпинне перебил ее:
– Кого нет?
– Курбатки нет!
– А где он?
– Так пропал куда-то, управляющий говорит, что запил, а тама – кто его знает, – проговорила прислуга.
Глава 9
Соль малой октавы
На следующий день, прямо с самого утра, начальник сыскной вызвал к себе чиновника особых поручений Кочкина, чтобы отправить того на поиски Серафима Курбатова, о котором он узнал от губернаторской горничной. По-хорошему, это нужно было сделать еще вчера, по горячему, но Кочкин был занят, а посылать туда кого-то другого Фома Фомич не хотел.
Едва Меркурий переступил порог кабинета и устроился на ситцевом диване, как дежурный доложил о приходе доктора Викентьева. Начальник сыскной и Кочкин удивленно переглянулись.
Доктор вошел в кабинет, как всегда румяный и как всегда довольный жизнью. Оставляя за собой шлейф дорогих духов и сигар, быстрым шагом подошел к столу фон Шпинне и поздоровался с ним за руку, потом, но уже без рукопожатия, поприветствовал чиновника особых поручений. Отыскал взглядом ближайший стул, перенес его к столу и, расстегнув пальто, уселся.
– Вижу, что помешал, поэтому буду краток: я вчера вечером осматривал тело мещанки Скобликовой, убитой в переулке недалеко от театра.
– Я знаю, где ее убили, – скучным голосом проговорил фон Шпинне. Было видно, что к этому преступлению он равнодушен. Более того, не совсем понимает, зачем доктор ему об этом говорит. Викентьев понял настроение полковника и огорошил того следующим заявлением:
– Я считаю, и на это у меня есть веские основания, что убийство Алессандро Топазо и мешанки Скобликовой осуществил один и тот же человек.
Это прозвучало как гром среди ясного неба – ничто не предвещает, и вдруг…
Лицо начальника сыскной, только он услышал эти слова, в мгновение ока изменилось, нет, это было не удивление или еще какое-то эмоциональное проявление, просто взгляд остановился, а ноздри тонкого носа заметно дрогнули. На сидящего на диване Кочкина это тоже произвело впечатление, он беспокойно заерзал на ситцевой обивке и бросил взгляд на Фому Фомича.
– Это не может быть ошибкой? – глядя перед собой, спросил фон Шпинне у доктора.
– Исключено, – взмахнул рукой Викентьев. – Один и тот же способ, их задушили… И сделали это, скорее всего, струной…
– Почему струной? – сощурился фон Шпинне и посмотрел на гостя.
– Кожа на шее гадалки прорезана так же, как и у Топазо, я вам уже об этом говорил, когда мы виделись в гостиничном номере. Значит, это не веревка, а что-то очень тонкое и очень прочное, а что у нас тонкое и прочное? Струны из овечьих кишок.
– Так! – мотнул головой Фома Фомич, он принимал такое объяснение, но этого было явно мало, он ждал от доктора еще каких-то подтверждающих слов.
– К тому же, – продолжил Викентьев, – что, собственно, заставило меня думать, что это струна, и в одном и в другом случае я обнаружил микроскопические следы канифоли. Той самой, которой натирают скрипичные смычки. Сопоставил одно с другим и предположил, что это струна. По крайней мере, ничего другого мне в голову не пришло, да и сейчас не приходит.
– Блестяще! – одобрил действия Викентьева полковник, при этом выразительно глянул на чиновника особых поручений, мол, вот как надо работать! Вышел из-за стола и принялся расхаживать к двери и обратно. – Хотя это, конечно, нужно все перепроверить, но я буду иметь в виду то, что вы мне рассказали. Конечно, это все очень и очень странно…
– Что вы имеете в виду? – поинтересовался доктор.
– Гадалка и Топазо, что у них может быть общего? – Он вопросительно взглянул на Викентьева, потом на Кочкина, но ответа от них не ждал, сел на свое место. Задумался. Доктор для приличия посидел еще несколько минут, затем поднялся:
– Ну, то, что я хотел вам сказать, я сказал, а засим прошу меня простить, дела.
Доктор пожал начальнику сыскной руку, козырнул Меркурию и отбыл восвояси.