Фраза прозвучала как укол. Точно рассчитанный и болезненный.
— Мы тщательно подходим к выбору партнеров, — парировала Алиса. — Как и вы, наверное, к выбору объектов для инвестиций.
— Разумно, — он сделал паузу. — Что ж, жду ваших документов. Добрый вечер, Алиса Сергеевна.
Положив трубку, Алиса несколько секунд сидела неподвижно. Это была ловушка. Она чувствовала это нутром. Кто бы ни стоял за этим звонком — Воронцов или кто-то другой — они проверяли ее на прочность. Искали слабые места.
Она посмотрела на застывшую в сосредоточенной работе Катю, на груду бумаг на своем столе, на мерцающий экран с цифрами, которые не хотели складываться в оптимистичную картину.
«Хорошо, — подумала она, чувствуя, как привычная усталость сменяется холодной решимостью. — Вы хотите посмотреть, на что я способна? Увидите».
Она открыла новый документ и начала печатать. План. Стратегия. Контрход. Она не знала, кто ее противник, но знала, что отступать некуда. Ее агентство, ее команда, ее репутация — все было на кону.
Глава 24 Переплавка
Три дня.
Семьдесят два часа, прожитые в одном ритме — бешеном, монотонном, хирургическом. С того самого утра, когда Алиса Рейн своим ледяным молчанием выжгла в нем дотла того Ивана — истеричного мальчишку, бегущего от себя в оглушающий грохот клубов.
Теперь в студии, где наконец воцарилась тишина, тяжелая и звенящая, сидел не бунтарь. Сидел патологоанатом, вскрывающий собственное нутро. Его пальцы, холодные и точные, не пролистывали дорожки, а препарировали их. Он искал не вдохновение, а изъян — ту самую фальшивую ноту в собственном голосе, ту позерскую интонацию, что превращала его боль в дешевый надрыв.
На экране застыла спектрограмма вокала из «Neon Rain». Он увеличил участок, где его голос, чистый и незащищенный, шел на высокой ноте.
«Слабый, — проговорил он мысленно, и слово отозвалось в нем не обидой, а холодным признанием. — Беззащитный. Как ребенок, который плачет, потому что не знает другого способа попросить о помощи».
Его палец лег на ползунок эквалайзера. Он не стал срезать частоту, чтобы скрыть надрыв. Вместо этого он заставил звук дрогнуть на грани слышимого, придав ему металлический, безжалостный оттенок. Боль не исчезла. Она стала острее, безжалостнее к самому себе. Это был не плач, а констатация раны.
Он переключился на ударные — ровный, бездушный узор, отстукиваемый машиной. Готовый трафарет для безликого хита, где каждая нота знала свое место. Затем его взгляд упал на старую гитару в углу. Он достал микрофон, задел пару струн — и комната наполнилась дребезжащим, фальшивым стоном. Эти живые, уродливые звуки он набросил поверх идеального ритма, заставив их спотыкаться и отставать, создавая раздражающую, тревожную рябь. Идеальная попса пошатнулась, превратившись в нечто нервное и непредсказуемое. Хаос, втиснутый в строгие рамки.
«Вот он, я, — подумал Иван, вслушиваясь в рождающийся диссонанс. — Сын Аркадия Петровича Воронцова. Идеальная оболочка и испорченная начинка. Но эту начинку теперь видно. Ее не спрятать.»
Он откинулся в кресле. Дело было сделано. Взгляд его скользнул по студии и наткнулся на старый синтезатор в углу — подарок матери на шестнадцатилетие. Последний подарок перед её отъездом. Он давно перестал её винить — их редкие, скупые разговоры помогли понять, что она сбежала не от него, а от его отца, и теперь Иван остался с ним один на один. Он подошел и провел пальцами по пыльным клавишам, не нажимая их. Шероховатость потертого пластика была тактильным подтверждением: это было его. Единственное, что не купили, не одобрили, не встроили в чужие планы. Не инструмент, а свидетель. И в этом была его главная «заноза», та самая, о которой когда-то, будто угадав, сказала Алиса.
Он вернулся к пульту. На экране мигала дорожка с рабочим названием «Отзвук». Он стер его и ввел новое — «Протокол тишины».
***
Скрип двери вырвал его из транса. В студию, смахнув с потрепаной кожаной куртки капли осеннего дождя, вошла Лена. Ее волосы, выкрашенные в выцветший розовый, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, слипшиеся от влаги. От нее пахло дождем, сигаретным дымом и бессонницей.
— Ну что, самурай, добился просветления? — ее хриплый голос прозвучал привычно язвительно, но в нем проскальзывала усталость, накопленная за десять лет в подвалах. — Или просто решил, что «Neon Rain» недостаточно мрачный и его нужно добить до состояния полного апокалипсиса?
Иван не оборачивался. — Я не добиваю. Я вскрываю. Нашел проблему - теперь исправляю.
Лена бросила куртку на диван и подошла ближе, ее взгляд, привыкший выхватывать суть из хаоса волн на экране, скользнул по монитору.
— О, вижу. Добавил диссонанса. Оригинально, — она фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, скорее — профессиональное раздражение. — Прямо как студент-первокурсник на своем первом семинаре по авангарду. Думаешь, достаточно всё усложнить, чтобы это стало гениальным?
— Это не диссонанс, — парировал Иван, нажимая на паузу. Резкая тишина оглушила их. — Это честность. Раньше я пытался спеть красиво о том, как мне паршиво. Теперь я просто показываю, как оно есть. Грязь — это грязь. Фальшь — это фальшь.
Лена тяжело вздохнула, словно этот вздох копился в ней все утро, и опустилась в кресло рядом с ним. Она провела рукой по лицу и в этом жесте была неподдельная усталость, которую не мог скрыть даже ее цинизм.
— Слушай, Ваня, я десять лет в этой кухне. Десять лет слушаю, как такие же, как ты, талантливые мальчики и девочки сжигают себя заживо, пытаясь докопаться до «истины». — Она посмотрела на него, и в ее глазах Ивану вдруг ясно представилась вереница этих призраков — всех тех, кто не дошел. — Знаешь, что в итоге? Пустые флешки, выжженные глаза и мамина квартира, куда они возвращаются, чтобы забыть, как пахла чужая слава.
— Голос в треке был слабым, — возразил он. — Он не просто ныл. Он выпрашивал жалость. Слышишь этот гитарный скулеж? Этот надрыв? Это не боль. Это позерство. Дешевый трюк.
— Это была искренность, — парировала Лена, отталкиваясь от косяка и медленно приближаясь, как хищник к добыче. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по его затылку, по напряженным, как канаты, мышцам шеи. — Сырая, неотшлифованная, местами уродливая и оттого — настоящая. Та самая, что всколыхнула, перевернула зал. Та самая, из-за которой железная Алиса Рейн, против всех правил и доводов рассудка, в тебя поверила.
Услышав имя Алисы, он замер. Это было единственное заклинание, единственный пароль, способный заставить его задуматься насколько он прав. Не гнев, не страсть, не обида — нечто гораздо более сложное и опасное.
— Рейн поверила в проект, — поправил он, все так же не отрывая взгляда от мерцающего монитора, где застыла звуковая волна его прошлого. — В эффективный, многообещающий, хоть и проблемный актив. Я был браком, который можно перепрошить, дорогой и сложной машиной, требующей тонкой настройки. Не более того.
Лена фыркнула, но в этом звуке не было ни капли насмешки. Лишь усталое, почти материнское понимание.
— Нет, Ваня. Со всеми остальными она разбирается по телефону или через юристов. А с тобой — лично. И, видимо, она все еще верит в тебя, раз ты тут сидишь, а не в каком-нибудь дорогом реабилитационном центре знакомых знакомых твоего отца. — Она села на вращающийся стул рядом с ним и откатилась на почтительное расстояние, чтобы видеть его профиль, сжатую челюсть, тень на щеке. — Она в тебя вложилась, Ваня. Глубоко. Не только деньгами твоего папочки, которые для нее, уверяю, просто цифры в договоре. Собственной репутацией. А для такой, как она, ее имя, ее профессиональный вес — это единственная валюта, которая имеет значение. Это дороже любых денег. И сейчас, глядя на тебя, я вижу, что она, черт возьми, не ошиблась. Ты не сломался. Ты не сбежал. Ты закаляешься в этом аду. Просто, ради всего святого, прекрати делать это с претензией на вселенскую правду.