— В каждом из нас многое намешано, — беспечно отмахивается Кейт. — Почти пришли. Ну, почти.
Еще минут пятнадцать — и мы выходим к реке. Пустоши умеют странно растягивать расстояния. Ноги, и без того разбитые после сегодняшнего марша по дороге, скользят в слишком больших ботинках, и я чувствую, как на пятке назревает мозоль.
Солнце низко и щедро разливает золото по дальним холмам. Мошкара роится злыми тучками, но самодельный репеллент Кейт работает — они вьются рядом, но не кусают. Собаки бегут впереди, Кейт что-то напевает, а я начинаю ощущать себя в каком-то эпическом толкиновском походе. Только с обилием виски, который обжигает горло, но придает сил.
Тропа вдоль бурной реки узкая и раскисшая после дождя. Корень дерева я замечаю слишком поздно, спотыкаюсь и лечу вперед.
Я приземляюсь с чавкающим звуком прямо в лужу, и удар вышибает из меня воздух.
— Черт, Эди, — Кейт оборачивается и подбегает, поднимая меня на ноги. — Ты в порядке?
Я невольно хихикаю.
— Мокрая и грязная, но целая. Я теперь точно не отступлю. Где это дерево?
Кейт указывает на каменный мост впереди.
— Вон там.
Оно древнее и скрученное, с лоскутами ткани и выцветшими лентами, трепещущими на ветру, как забытые заклинания. Кейт протягивает мне кусочек красной ленты, и я дрожащими пальцами привязываю ее к голой ветке, зажмурившись и загадывая желание, как в детстве накануне Рождества.
— Что бы ты ни загадала, оно сбудется, — говорит она, скрестив руки, и смотрит, как я отступаю на шаг.
В животе вспархивает крошечная стайка бабочек и надежды. Я еще секунду смотрю, как моя лента пляшет на ветру, а потом мы поворачиваем обратно.
Мы идем домой в сгущающихся сумерках, солнце садится за холмы. Болтаем ни о чем, смотрим, как собаки гоняются за кроликами и исчезают в вересковых тропках. Я ни разу не проверяю телефон. Я тихо напеваю себе под нос, когда в сумерках показываются огни домика Кейт.
Пока это дом. И этого достаточно. Остальное пусть сделает желание с клоти-дерева.
35
Рори
Прошло десять минут с тех пор, как Джейми ушел, когда Джейни врывается в мой кабинет так, будто он принадлежит ей. Ее привычно солнечное выражение сменилось тем, которое я знаю слишком хорошо.
— Ты совсем с ума сошел?
Я не поднимаю глаз. На столе открытая бутылка виски Финна и пустой стакан. Часть меня хочет вылакать все до дна, проспать до завтра и сделать вид, что этого дня не было. Но это ничего не решит.
— Полагаю, это связано с Эди.
Джейни стоит в дверях, скрестив руки.
— О чем ты вообще думал.
Я на мгновение приподнимаю брови и молчу.
— Прости, о чем ты вообще думал, Ваша светлость, — в ее словах сочится ирония.
Я вздыхаю.
— Джейни…
— Не смей мне тут «Джейни». Эта девочка почти три месяца пахала как проклятая, уважала это место, была полезной, очаровала всех, а ты вышвырнул ее, как вчерашние объедки.
Повисает тишина. Я смотрю на бутылку и медленно, глубоко выдыхаю.
— Я подумал, что она что-то нашла, — говорю я наконец. — Я подумал…
Джейни размыкает руки и закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной.
— Садись, пожалуйста, — говорю я, указывая на стул по другую сторону стола.
Джейни смотрит на стул с явным неудовольствием, но садится, скрестив и руки, и ноги в знак неодобрения. Часы бьют девять.
— Что ты подумал? — она приподнимает бровь. Теплом в ее тоне и не пахнет.
— Что я не… законный.
Она моргает.
— Прости, что?
— Законный наследник. — После всех этих лет слова звучат чужими.
— Ты таскал это в себе бог знает сколько лет и ни разу не сказал?
Я коротко киваю.
— Рори, — говорит она, наклоняясь вперед и опираясь подбородком на сложенную руку. — Это чистейший, без примесей, бред. Я слышала немало дерьма из уст твоего отца, — она поднимает взгляд на его портрет, хмуро взирающий на нас, и фыркает. — Но это уже за гранью.
Она встает, выходит из комнаты и исчезает. Я слышу ее шаги в коридоре, потом скрип двери библиотеки и, мгновение спустя, глухой удар — дверь захлопывается. Я беру из шкафа еще один стакан и наливаю себе, и второй — для Джейни, когда она вернется. Если вернется.
Она возвращается через пять минут с одним из дневников, которые месяцами не дают мне покоя, но этот в черной коже, не в красной. В руках у нее еще и стопка бумаг. Она кладет все на стол и качает головой, когда я предлагаю ей выпить.
— Мне же ехать обратно в коттедж, помнишь.
Я смотрю, как она раскрывает дневник и быстро листает страницы, прищурившись, вчитываясь в рукописный текст.
— Вот. — Она поворачивает книгу ко мне и протягивает через стол. Кончиком пальца указывает на страницу. — Прочитай.
Это не его почерк. Это почерк моей матери — аккуратный и сдержанный, в отличие от его размашистых каракулей.
Мне не стоило ехать верхом. Он снова был пьян, мне нужно было уйти, и теперь все разрушено. Это моя вина. Ребенка больше нет.
Я смотрю на дату и у меня перехватывает дыхание.
— У нее был выкидыш до твоего рождения, — тихо говорит Джейни. — Она тоже вела дневники, но хотела, чтобы их заперли в библиотеке. Я бы сказала, что это разрушило брак, но им вообще не следовало быть вместе. Твой отец был… — она замолкает.
Ей не нужно продолжать. Для посторонних он был непредсказуемым, обаятельным, переменчивым. Для тех, кто знал его близко, — невыносимо жестоким.
— Вот о чем говорил твой отец. Я слышала это не раз. Дело было не в тебе. И никогда не в тебе.
Пол словно уходит из-под ног.
Джейни встает и на мгновение кладет руку мне на плечо, мягко сжимая.
— Я оставлю тебя.
Я долго смотрю на страницу, и сердце сжимается от вида почерка моей матери. Неудивительно, что она ушла от него, ушла от нас всех. Хватило же мужества — уйти, чтобы умереть от рака всего через несколько месяцев. Это кажется несправедливым.
И тут я опускаю взгляд на стопку бумаг, которую Джейни оставила на столе. Это черновик Эди. Посередине торчит желтый стикер. Я узнаю ее почерк.
Собиралась удалить этот раздел. Не уверена, что он полезен, — подумала, тебе захочется увидеть и решить самому.
Я начинаю читать.
Это не про меня. Не про поддельные свидетельства о рождении и тайное отцовство. Не про пропавших наследников, не про мою мать и не про первенцев, погибших из-за трагедии.