Последний козырь.
Его ледяные глаза следят за моим жестом, сверкая тем же безумием, что я видела во время своего страдальческого плена. Я отгоняю неприятное покалывание. Я отказываюсь вновь подчиниться бреду этого больного.
— В твоем положении, наверное, страшно одной, вдали от всего... Да? — добавляет он с фальшиво-невинным видом, небрежно расхаживая.
Я отказываюсь отвечать и отступаю, закусив губу. Мое молчание заставляет его улыбнуться. Совершенно не подозревая о расставленной ему ловушке, он считает себя победителем.
— Девочка или мальчик? — бесцеремонно осведомляется он, указывая пальцем на мой живот.
— Тебе-то какое дело?!
Его скулы вздрагивают.
— Это вас так в ФБР учат? Дразнить психов? — парирует он, доставая свой нож.
Вид его любимой игрушки леденит мне кровь. Тело горит при одном воспоминании о нем. Я подавляю ужас. Это битва. Но я не позволю ему увидеть, как сильно он меня сломал. Поэтому я поднимаю подбородок и расправляю плечи, готовая к противостоянию, но внутренне разрываясь на части.
Поравнявшись со мной, он хватает меня за руку и решительно притягивает к своей груди.
— Как ты смеешь прикасаться ко мне? — кричу я, с отвращением стараясь отодвинуть от него нижнюю часть тела.
— Я не делаю ничего, чего бы уже не делал. И если бы ты знала, как я мечтал повторить. Кончить в тебя было одним из лучших переживаний в моей жизни.
Его дыхание сливается с моим, в то время как острие его ножа бродит возле моей гортани. Он дышит прерывисто.
— Мы так по тебе скучали, Иезавель.
Едва кличка, которую он мне дал, срывается с его губ, как его рот находит мой. Это не нежное прикосновение — это больно, агрессивно и собственнически. Когда он отстраняется, то только для того, чтобы впиться и приняться кусать.
— Ты моя, черт возьми. Я овладел тобой, — заявляет он, задыхаясь между укусами. — Ты все еще в этом мире только потому, что я так захотел. Я всегда буду здесь! С тобой, каждую минуту, следя за каждым твоим шагом, в твоих снах, мыслях! Ты моя! Твоё существование принадлежит мне! — провозглашает он, грубо вцепившись в мои волосы.
Дерьмовый выродок все еще воображает, что контролирует ситуацию, хотя живым он из этого дома не выйдет. Мое нетерпение растет, я вибрирую от избытка энергии.
— Ты сдохнешь, — бросаю я ему с ненавистью.
Его дыхание опаляет мое лицо.
— Это не разорвет ту сильную связь, что нас соединяет.
— Нас ничего не связывает! — резко возражаю я.
— Я трахал тебя, метил, оплодотворил... Чего тебе еще нужно? Чтобы мой член снова разорвал тебя, чтобы вправить мозги и напомнить, что мое семя плавает в твоей утробе? — ликует он, расстегивая джинсы.
Затем его язык насильно прокладывает путь, чтобы овладеть моим. Я сглатываю тошноту. Он пожирает меня, как голодный зверь, и вместо того, чтобы подчиниться, я вступаю с ним в поединок, желая разорвать его рот в клочья и утонуть в его крови. Его пальцы сжимают мою челюсть, впиваясь в ямки под скулами. Эта пытка заставляет меня притворно поддаться. Пользуясь отвлечением, я просовываю руку под силиконовую стенку утягивающего бандажа, где спрятан ответ на мою ярость. Ни малейших колебаний, ни дрожи, ни вставших дыбом волос, ни выступившего на лбу пота. Только это яростное желание забрать его жизнь. Чувствуя, как сталь ложится в мою руку, я понимаю — то, чего мое существо и инстинкт требовали все эти долгие месяцы, наконец-то будет мне даровано. Пришла и моя очередь раскрыть карты.
— Ты в это веришь, да? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь говорить насмешливо. — Воображаешь, что ты отец?
Он отрывается от поцелуя, дергая меня за волосы, и, словно тронутый, впивается в меня взглядом. На моих губах расплывается коварная улыбка, пока я играюсь с его губами и открываю ему:
— Я знаю, что этот ребенок не от тебя. Это попросту невозможно.
Он замирает, словно у него выключили питание.
— Иначе мой организм бы его отторг. У меня случился бы выкидыш. И я бы спустила его в унитаз, — признаюсь я и нажимаю на спуск.
Нож выпадает из его руки. От выстрела он пошатывается назад. В потрясении, его дыхание замирает на секунду, затем на две, прежде чем вырваться наружу рывком. На моем лице застывает ненавидящая гримаса, когда он, оглушенный, вопросительно смотрит на меня.
— Обратная психология, — дразню я его, раскрывая обман. — Вот чему учат в ФБР, мудак, — добавляю я торжествующе.
Я задираю футболку и сбрасываю фальшивый живот для беременных, купленный в интернете. Мой маленький калибр был спрятан под ним. Фентон корчится и падает на колени, ладони прижимая к боку. Из его горла вырывается хрип. Он пытается что-то сказать.
Мне плевать.
Мои пули пронзают его грудь. Он падает плашмя. Мой барабан пуст, но я продолжаю жать на спуск, пока сама не падаю на пол, в смеси удовлетворения и ужаса.
***
Меня терзают непрекращающиеся приступы тошноты, желудок сжимается. Хотела бы я, чтобы из меня было что извергнуть, но ничего не выходит. Из моих связок наконец вырывается стон, переходящий в хриплый и все же беззвучный рыдающий спазм. Лишь прерывистые всхлипы громко выдают мою муку. Сетчатка даже не фиксирует багровую лужу, что подбирается к моим ногам и растекается по полу. По щекам впервые за всю эту историю текут слезы, я позволяю им литься. Но они не приносят ни облегчения, ни освобождения. Фентон мог сдохнуть, искупая свои преступления. А это чувство уже никогда меня не покинет. Свернувшись калачиком, я несколько минут смотрю на это бездыханное тело — источник всех моих бед.
Я только что вернула контроль над своим существованием, но какой ценой. Убийство человека всегда имеет последствия. Неважно, есть ли на то причины, — нельзя отнять жизнь, не заплатив по счету. Даже у худшего из ублюдков. Я всё это знала, но сделала свой выбор, то, что считала правильным. Слишком поздно для сожалений. Да и в каком-то смысле эта мучительная вина меня утешает. Она доказывает, что я еще человек.
Внезапное движение нарушает тишину, царящую вокруг коттеджа. Скрип привлекает мое внимание. Открывается задняя дверь; в панике я поднимаюсь. Появляется Итан. Он не обращает внимания на труп Фентона и бросается ко мне.
— Мэрисса! Ты цела? — в панике спрашивает он, осматривая меня.
Что он здесь делает?
Не обнаружив ран, он прячет лицо в моих волосах. Облегчение, которое я чувствую, так сильно, что полностью захватывает меня.
— Всё кончено, — вздыхает он, укачивая меня в своих объятиях.