— Я… я не знаю, Горм. Я не такой охотник, как другие, не знаю слишком много. Если я поведу людей, я не думаю, что нам удастся выжить, — честно сказал я. Моё нынешнее положение — результат удачи. Без этой общины ничего бы у меня не вышло. А самостоятельно не было бы и шанса. Когда мне придётся уйти, не думаю, что я смогу выжить в этом мире.
— Ты видишь так много, но не видишь очевидного.
Нет. Как раз я вижу всё. Я видел кости, знаю сотни опасностей, что подстерегают в этом мире. И мало с какими я смогу справиться самостоятельно. Я чужак, мои умения и знания могут раскрыться только в безопасных условиях. Я не смел себя переоценивать. А вести кого-то — это за пределами моих возможностей.
А он всё смотрел и смотрел. Словно искал, ждал нужный ответ в моём взгляде. Но не нашёл. Убрал руку, и я сполз по стене.
— Мне неважно, что случится с тобой, — честно признался Горм. — Но Уна… ты сделал так, что и ей не будет места в этой стае. Белк, Шако… они несут в себе мои мысли. И другие. Вака и Ита не позволят им жить.
— Ты переоцениваешь меня, Горм, — сказал я, вставая.
— Может быть. Но ты должен мне за то, что я позволил тебе жить, — жёстко, твёрдо сказал он, и я невольно собрался всем телом. — Когда побежишь, забери Уну и других, кому нет места в стае Ваки, с собой. Этим ты вернёшь свой долг, волчонок.
И мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Это была просьба неизлечимо больного. Того, кто помог мне. Кто защитил и позволил жить среди этих людей. Я не мог ему отказать, даже если не мог ничего обещать.
— Хорошо. Я сделаю это, Горм, — ответил я.
— А теперь иди, готовься к переходу.
Я вывалился из пещеры будто в другой мир. Всё казалось каким-то кошмаром. Но, к сожалению, это была жестокая реальность.
Уна стояла у входа.
Она ждала. Конечно, она ждала. Вцепившись в свою шкуру побелевшими пальцами, глядя на меня глазами, в которых уже плескалось отчаяние, но всё ещё теплилась надежда.
— Ив, — выдохнула она. — Неужели… неужели нет ничего?
Я остановился. Посмотрел на неё. На её тонкое, измученное лицо, на губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться.
— Я правда ничего не могу сделать, — покачал я головой. — Можно замедлить проклятье, если Горм будет отдыхать. Но он не согласится.
Она дёрнулась, будто я ударил её.
— Но ты же…
— Уна, — перебил я мягко. — Есть проклятья, которые мне неподвластны. Это — одно из них.
Слёзы, что она с трудом сдерживала, хлынули из её глаз. Она не всхлипывала, не закрывала лицо — просто стояла и смотрела на меня, и по щекам её текли крупные, прозрачные капли. Потом резко развернулась и почти побежала прочь, в сторону ручья, прижимая руку ко рту, чтобы заглушить то, что рвалось наружу.
Я не пошёл за ней.
Ей нужно было время. Ей нужно было место, где можно выплакать то, что нельзя вылечить. А я… я не умел утешать. Лена часто упрекала меня, что я слишком люблю говорить правду. И эта правда сейчас была хуже любого проклятья.
И я пошёл через стоянку, находясь в какой-то прострации.
Люди сновали туда-сюда, таскали жерди, шкуры, вязанки травы. Кто-то окликнул меня — кажется, Канк, — но я не обернулся. Шёл, глядя перед собой, к жилищу Ранда. Надо было проверить его, сменить повязку, убедиться, что гниль не пошла. Рутина. Простая, понятная, не требующая думать о смерти вождей и расколе племён.
И тут я увидел Иту.
Она вышла из-за шалашей с корзиной в руках — той самой, с незнакомыми растениями. Крупные листья, толстые стебли, клубни. Она несла её бережно, как несут драгоценность. И когда наши взгляды встретились, в её глазах мелькнуло что-то такое…
Я не мог описать это словами. Торжество? Злорадство? Предвкушение?
Сердце пропустило удар.
Нет!
Мысль пронзила меня, как молния. Я вспомнил, как Ита сидела у жилища Ваки. Как смотрела на меня. Как она дорожит Рандом — «как Дака дорожит шкурами и кровью сосен». И эта корзина. Эти растения. Её взгляд.
Она не могла. Не посмела бы.
Я рванул с места, не разбирая дороги. Влетел в шалаш Ранда, чуть не содрав шкуру с входа.
— Ох! — Ранд дёрнулся на своей подстилке, уставившись на меня выпученными глазами. — Ты чего?
Я замер, тяжело дыша, вглядываясь в его лицо. Обычное. Злое. Живое.
— Нет, — выдохнул я, стараясь унять сердцебиение. — Всё нормально.
И тут я почувствовал запах.
Знакомый. Резковатый, чуть сладковатый, с горьковатой ноткой. Запах хрена. И ещё что-то… сельдерей? Нет, не совсем. Похожее на сельдерей растение.
Я метнулся к Ранду, присел рядом, отдёрнул шкуру, прикрывавшую его ногу. Повязка была свежей. Ничего не изменилось.
— Да что с тобой? — Ранд попытался сесть.
— Лежи, — бросил я.
— Да что случилось-то⁈
— Ита приходила? — спросил я, не поднимая глаз.
— Приходила, — ответил он. — Хотела поговорить.
— Она ничего не делала с раной? Не давала тебе никаких отваров?
— Да не делала она ничего! — раздражённо бросил Ранд.
— А что за стебли были в корзине?
— А мне откуда знать? Никогда их не видел. — пожал он плечами.
«Не похоже, что он врёт», — подумал я.
Я снял повязку, вгляделся в рану. Краснота почти спала, отёк ушёл, края стянулись, подсохли. Всё выглядело… нормально. Даже лучше, чем вчера. Ни гноя, ни неприятного запаха, ни чёрных полосок, бегущих вверх по ноге.
— Ну? — Ранд смотрел на меня с подозрением. — Что там?
— Ничего, — ответил я медленно. — Всё хорошо.
Что же это были за травы? Этот запах и их внешний вид. Что-то знакомое, где-то я видел эти черты. Но где?
И тут я заметил мою глиняную плашку. Мяса на ней не было. Ранд заметил мой взгляд.
— Вкусное получилось, — отозвался он.
— Значит, ты всё же попробовал, — улыбнулся я. Это порадовало меня до странного сильно, может,