Около минуты я просто стою и смотрю на нее, пока внутри меня что-то рушится.
Она отшатывается назад, словно осознавая, что только что сказала.
Но мне все равно.
Я просто разворачиваюсь и иду в свою спальню.
— Джейс, — говорит Кайла у меня за спиной напряженным голосом. — Подожди. Я не...
Дверь издает тихий стук, когда я полностью закрываю ее за собой.
Стоя там, по другую сторону двери, в одиночестве, я позволяю маске безразличия соскользнуть с моего лица. Запустив пальцы в волосы, я запрокидываю голову и делаю неровные вдохи.
Блять. Такое чувство, что у меня сдавило грудь.
Я делаю еще один глубокий вдох и подхожу к ящикам у кровати. Рывком открываю один из них и достаю бутылку виски, которую храню там. Я не чувствовал необходимости заглушать свои мысли с тех пор, как начал работать телохранителем, и я знаю, что не должен пить, когда технически все еще нахожусь на службе, но ее слова просто… попали слишком точно в цель.
Опустившись на пол, я сажусь, прислонившись спиной к краю кровати, и пью прямо из бутылки, глядя в окно. Фиолетовые и красные полосы заходящего солнца отражаются в окнах здания напротив, а снаружи эхом разносятся гудки машин.
Я делаю очередной глоток.
Илай, Кейден и Рико всегда с легкостью справлялись со всем, поэтому я рос с чувством, что мне нужно что-то доказывать. Что мне нужно доказывать, что я так же хорош, как они. Это проклятие быть самым младшим в семье.
Но дело не только в этом.
Все они совершенно не против продолжить наследие семьи Хантер и семьи Морелли, будто другие варианты даже не рассматриваются. И из-за этого я чувствую, что со мной что-то не так. Иначе почему я один злюсь из-за отсутствия выбора в этом вопросе?
Кайла сказала, что я — неудачник в семье. Что я не соответствую остальным.
Боль пронзает мою грудь.
Потому что она, возможно, права.
Я так сильно сжимаю рубашку прямо над сердцем, что у меня болят суставы.
Черт, а что, если она права?
Я всегда боялся, что мои братья решат, что я не соответствую им, если когда-нибудь узнают мои истинные чувства по поводу того, что меня насильно заставили пойти по этому пути. А теперь они все знают. Неужели они видят меня таким?
Поднося бутылку к губам, я снова делаю большой глоток. Виски обжигает, но ощущение проходит слишком быстро. И алкоголь все еще не помог мне заглушить боль в груди.
Однажды Кайла назвала меня гусем. Сказала, что с меня все сходит как с гуся вода. Большинство людей думают то же самое, когда знакомятся со мной. И по большей части они правы. У меня самомнение размером с Северную Америку и чрезмерная уверенность в себе. Однако есть вещи, в которых я крайне неуверен. И это одна из них.
Я откидываю голову назад и глубоко вздыхаю.
Сидя на полу, я смотрю в никуда и снова подношу бутылку к губам, пытаясь справиться с удушающими эмоциями в груди.
Раздается тихий стук в дверь.
Я моргаю, осознавая, что в комнате стало темно. Должно быть, солнце село. Лишь желтый свет уличных фонарей проникает сквозь окна и освещает часть стен. Я смотрю на бутылку в своей руке и замечаю, что она почти наполовину пуста.
Раздается еще один стук.
Я игнорирую его.
— Джейс, — говорит Кайла с другой стороны двери, ее голос звучит мягче, чем когда-либо.
Это вызывает еще один приступ боли в моей груди.
— Джейс, — повторяет она. — Пожалуйста.
Я делаю еще глоток.
— Пожалуйста, можно мне войти? — Спрашивает она.
Оставаясь на полу, я ничего не говорю.
Дверь все равно открыта. Оттуда доносится запах еды. Но мне сейчас не до этого, поэтому я продолжаю смотреть в окно.
По полу раздаются мягкие шаги.
Затем рядом со мной появляется Кайла. Я чувствую, что она смотрит на меня, но не решаюсь повернуться к ней. Из ее груди вырывается тихий и очень жалобный вздох.
Она садится рядом со мной. Прислонившись спиной к краю кровати, она вытягивает ноги на полу. Она так близко, что ее бедро почти касается моего.
— Мне очень жаль, — тихо говорит она.
А потом она протягивает мне что-то. Оторвав взгляд от окна, я смотрю на предмет, который она протягивает мне обеими руками. Это миска. Одна из ее обычных кухонных мисок. Наполненная чем-то… смутно съедобным на вид.
Я перевожу взгляд на ее лицо.
Мое сердце сжимается.
Она выглядит искренне огорченной. И немного несчастной.
— Что это? — Спрашиваю я, кивая на миску, которую она все еще протягивает мне.
— Еда.
— Ты не умеешь готовить.
Она морщится.
— Я знаю. Но ты любишь поесть. И я хотела… ну, я хотела извиниться. И сделать что-то… ну, дать тебе что-то... что тебе понравится.
От того, как она колеблется, у меня немного теплеет на сердце. Раньше я никогда не видел ее такой. Никогда не видел ее такой… уязвимой. И тот факт, что она показывает мне эту сторону себя с целью извиниться передо мной, является неоспоримым доказательством того, что она действительно говорит искренне.
Поставив бутылку виски на пол рядом с собой, я протягиваю руку и беру миску из ее все еще протянутых рук. В еду воткнута вилка. Это похоже на пасту. Вот только длинная лапша разломана на мелкие кусочки. Что является абсолютным кощунством.
Накалывая несколько кусочков на вилку, я подношу их ко рту и ем.
Я чуть не давлюсь. Кашляя, я заставляю себя проглотить кусочек. Она что, высыпала в кастрюлю целую банку соли?
Рядом со мной Кайла корчит гримасу и немного ерзает на полу.
Не сводя с нее взгляда, я выпиваю еще немного виски, чтобы перебить привкус соли, и только потом говорю:
— Это ужасно.
На ее лице появляется извиняющееся выражение.
— Серьезно. — Я приподнимаю бровь, глядя на нее. — Ты пытаешься извиниться или отравить меня?
В ее глазах вспыхивает тревога, и она открывает рот, чтобы, несомненно, еще раз извиниться и заверить меня, что не пытается меня отравить.
Затем она замечает улыбку на моих губах.
И из ее горла вырывается смешок. С улыбкой на губах она легонько толкает меня в плечо, а затем снова поворачивается к окну. Ее нога придвигается чуть ближе к моей.
— Я говорила искренне, — говорит она, вглядываясь в темную ночь за окном. — Мне правда жаль.
Я ставлю миску с переваренной и пересоленной пастой на пол.
— Я не это имела в виду, — продолжает она. —