Позднее, беседуя с сотрудником посольства, я счел необходимым подчеркнуть гуманитарный характер своей миссии, пытаясь донести до официального лица наше искреннее желание вернуть в Петербург, где Андрей Стэн родился и провел значительную часть жизни, его архив и не проданные пока работы. «В каждой культуре есть свои беглецы, свои “блудные сыновья”, и возвращение их в родные пенаты есть один из самых естественных процессов культурного обмена» – так обосновал я необходимость своей поездки в Австралию. При этом я даже не упомянул свои соображения о парадоксе, с которым мы сталкиваемся, говоря о творчестве Андрея Стэна, испытавшего влияния нескольких культур и художественных традиций: его разнообразные попытки интеграции натолкнулись на стену непонимания и, в конечном счете, отторжения.
Отвечая на вопрос чиновника, повлияло ли краткое пребывание Андрея в заключении на то, как в России воспринимают его творчество, я попытался донести до чиновника мысль, что осуждение Андрея и пребывание его в заключении не меняет, в сущности, общей картины происшедшего. Это лишь забавная историческая деталь, не более того. Что касается его осуждения, то дьявол, как всегда, в деталях, и, не имея на руках практически никаких, пусть даже самых скудных сведений из первых рук о том, что же произошло на самом деле, я никак не мог полагаться на мнения склонных к поспешным суждениям и выводам журналистов.
После чего я рассказал чиновнику о нашей совместной с Андреем поездке в пригород Мельбурна, именуемый Хайдельберг, где находится музей современного искусства, история которого связана с литературно-художественным движением «Сердитые пингвины». Хорошо известно, сказал я, что судьбы ряда участников этого движения оказались сложными, драматическими, а порой и трагическими. И тот факт, что Джон Персевал [14] провел ряд лет в психиатрической лечебнице, никак не может изменить высокую оценку его картин как специалистами, так и любителями живописи. После этого замечания чиновник, по-моему, поверил тому, что я рассказал ему о себе, и я наконец получил свой паспорт с вклеенной в него визой.
В заключение я сообщил чиновнику и о планах сделать большую выставку работ Андрея в Русском музее, пообещав заранее проинформировать его о дате открытия и сроках ее работы.
6
Вскоре после посещения австралийского посольства я прилетел в Мюнхен, где, встретившись с Норой и Дитером, сообщил им о рекордной цене, за которую продано было полотно ван де Вельде Младшего из коллекции барона Ласло фон Этвеша на недавнем аукционе в Лондоне. Не стану приводить цифры, расскажу лишь о сути дела: исходя из данных по продажам работ мастера в последние годы, стоимость квадратного сантиметра полотна кисти ван де Вельде неуклонно росла, и направленный в банк запрос на пересмотр залоговой оценки картины будет выглядеть вполне естественным шагом развивающейся и приносящей доходы компании.
Что же касается риска, связанного с возможным нанесением ущерба кредитной истории Норы в случае возникновения каких-либо проблем с выплатами с моей стороны, то в окончательном подписанном нами соглашении имелся параграф о дополнительном проценте выплат с поступлений от продаж, предназначенном Норе. Речь, в сущности, шла о чем-то вроде «утешительного приза» или «платы за страдания», как описал это в свое время Лец-Орлецов.
Приняты были и дополнительные решения, связанные с механизмом установления цены в случае приобретения марины Норой и Дитером. Обсуждение этого нежелательного для меня, но, увы, возможного поворота событий прошло в предельно корректной обстановке, обязанной нашему общему пониманию того, что марине следовало оставаться в собственности «семьи». Поверьте, все было учтено в этом договоре, и всему найден был свой денежный эквивалент.
В Мюнхене я провел около двух недель. И когда наконец все переговоры были завершены, а результаты их изложены на бумаге, подписаны, заверены и утверждены, банк безо всяких промедлений открыл возобновленную кредитную линию, связанную со счетами Норы и компании «Лец-Орлецов Арт». В тот же день в ознаменование случившегося Дитер, Нора и я распили несколько бутылок шампанского «Мумм Кордон Руж Брют» со знаменитой красной ленточкой на этикетке, напоминающей об ордене Почетного легиона.
Первую бутылку открыли мы немедленно после возвращения из банка в дом Дитера и Норы в Грюневальде. Ко второй поспела снедь, заказанная Норой в японском ресторане.
В последние годы Нора несколько поправилась, отчего перешла на специальную японскую диету, основанную на использовании в рационе тофу, водорослей и морепродуктов, и стала посещать гимнастический зал. В остальном все у моих родственников было как будто хорошо. Они продолжали расширять и свою коллекцию живописи, одной из жемчужин которой был написанный Андреем вид на Фонтанку. Дети Норы и Дитера, Михаэль и Натали, были уже студенты. Как хорошо, что у нас с Асей четыре года назад родился Илюша, подумал я, отпив из бокала охлажденное темно-золотистое шампанское, иначе я мог бы оказаться последним представителем известных мне Стэнов.
После ужина я поехал в Швабинг, к родителям.
Там я снова попал за стол, мы пили чай с грушевым кексом по-мюнхенски, и я показывал родителям последние фотографии детей. Потом я выслушал рассказ maman о последнем увиденном ими театральном спектакле. Речь шла о поставленном на сцене небольшого авангардного театра спектакле по «Мещанам» Горького. Maman отозвалась о нем сдержанно, но, я бы сказал, с определенным уважением.
– Я не думала, что эту пьесу можно ставить таким образом, но этому веришь, – призналась она.
Затем отец рассказал, как продвигается его работа над «Записками психиатра».
О предстоящей мне поездке в Австралию мы почти не говорили.
Прошел почти год со времени смерти Андрея, и за это время драматический накал восприятия произошедшего постепенно сошел на нет, событие это трансформировалось в факт, который стал естественной частью реальности и дал толчок деловой активности ряда людей в разных странах и на разных континентах.
По дороге в Мельбурн, куда я летел бизнес-классом «Люфтганзы», загорелая, светловолосая и синеглазая стюардесса, которая, судя по морщинкам в уголках рта, могла летать еще при нацистах, усиленно предлагала пассажирам шампанское «Мумм», несколько уступавшее по качеству тому, что мы пили с Дитером. Помню, стюардесса, которую я уже успел мысленно назвать Лени фон Р., наклонилась ко мне и предложила еще один бокал этого замечательного напитка, и в голове моей снова пронеслась мысль о том, что недавно принятые решения наверняка не сделают нас с Асей и детьми состоятельнее. Помнил я, однако, и о том, что принимал эти решения вполне осознанно и добровольно, и, вновь подумав о будущем, вдруг осознал, что все самое плохое уже произошло, а прозвище Музейная Крыса описывает меня гораздо лучше,