Я вычистила мельницу. Вымела сено, запёкшуюся кровь, выбросила вон те окровавленные тряпки. Проветривала, пока не продрогла до костей, но запах смерти, сладковатый и тошнотворный, казалось, въелся в самые стены, в потёртые доски пола, и, что хуже всего, в моё сознание. Он преследовал меня даже во сне. Вернее, в том подобии сна, на которое я была способна, — в лихорадочной дрёме, где смешивались образы почерневшего мага, глупых рож Маремьяны и собственного отражения в тёмной воде ручья.
Но больше всего я пыталась загнать обратно, в самый тёмный, самый глухой уголок своей души, ту ледяную, липкую энергию, что пульсировала во мне после убийства. Она была похожа на ядовитую, сонную змею, которую я случайно впустила в свой дом и теперь не знала, как выгнать, боясь как её укуса, так и её ухода. Она требовала подпитки, скулила на задворках сознания, напоминая о себе холодными мурашками по коже каждый раз, когда я вспоминала тот момент, тот всплеск слепой ненависти, тот вырвавшийся из теней сгусток абсолютной порчи. И каждый раз меня прошибала нервная дрожь, смешанная с чем-то другим… с острым, запретным любопытством.
Я не могла просто сидеть сложа руки, съёжившись от страха перед самой собой. Эта энергия, отвратительная и чужая, была единственным ключом. Ключом к выживанию в этом негостеприимном мире, к мести мачехе и, возможно — о, самая сладкая и безумная надежда! — к возвращению домой.
— Ладно, рыжий, — сказала я, усаживаясь на холодный, шершавый пол прямо напротив кота. Он уже почти пришёл в себя и теперь пристально смотрел на меня своими зелёными, всепонимающими глазами, словно читая каждую мою мысль ещё до её появления. — Сидеть и бояться самой себя, трястись от каждого шороха — это не по-нашему, верно? Так мы далеко не уедем. Вернее, не уползём. Надо с этим что-то делать. Надо попробовать её использовать. По-нормальному. Контролируемо. Если, конечно, это вообще возможно.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от навязчивого скрипа мельничного колеса на ветру и завывания в щелях. Это была не медитация в стиле Василисы — не приторные визуализации «любви и света». Это была суровая, концентрация воли. Я погружалась вглубь себя, пытаясь нащупать ту самую холодную змею, ощутить её границы, её природу. Я не призывала её, не дразнила. Я просто наблюдала, изучала её вкус — он был как вкус окислившегося железа, пепла и горькой полыни. Я чувствовала её вес — тяжёлый, инертный, но готовый в любой миг рвануть с места с невероятной скоростью.
И тогда мне в голову пришла идея. Безумная, отчаянная, бредовая идея. Если эта энергия родилась из смерти, боли и негатива, может, она способна на большее, чем просто убивать? Может, её природа — это не просто разрушение, а некий фундаментальный негатив, антиматерия этого мира. И если так, то, может быть, она способна прорезать дыры? Разрывать ткань реальности? Связать две удалённые точки пространства-времени?
Я лихорадочно стала перебирать в памяти все теории межмировых переходов, все сложнейшие формулы, что мы зубрили до седьмого пота в Академии. Портал — это не просто дверь. Это резонанс. Совпадение вибраций, уникальный частотный ключ, открывающий конкретный замок между мирами. Мой провалившийся эксперимент в общежитии был попыткой создать такой резонанс искусственно, насильно, выжегшей энергией целого квартала. А что если… не создавать, а найти его? Уловить естественную, приглушённую вибрацию моего родного мира? Как настроиться на нужную волну на старом, зашумлённом радиоприёмнике.
Но как? У меня не было гигантских кристаллов-фокусаторов, не было усилителей, не было команды ассистентов, подсчитывающих энергопотоки. Не было ничего. Кроме этой… ядовитой змеи внутри и отчаянного желания вернуться домой.
— Ну что же, — прошептала я, чувствуя, как сердце заколотилось в груди от смеси страха и азарта. — Попробуем сыграть на расстроенной скрипке смерти. Спеть песню тоски на языке порчи.
Я снова погрузилась в себя, глубже, чем прежде. Я не пыталась силой вырвать энергию наружу. Вместо этого я начала подкармливать змею. Я вызвала в памяти самые яркие, самые острые воспоминания о доме. Не об Академии, не о власти, а о том, что было по-настоящему моим. Запах старой бумаги, пыли и застывшей пиццы в моей комнате в общежитии. Противный, вечно заедающий скрип двери. Мерцающий экран ноутбука, заваленного открытыми вкладками и чатами. Даже тот дурацкий плакат с Лордом Вольдемаром, который я купила на конвенции за бесценок. Я представляла это так ярко, так детально, как только могла, вызывая в себе не просто тоску по дому, а острое, физическое, почти болезненное желание вернуться, вдохнуть этот знакомый воздух, потрогать эти вещи.
И в тот же миг я почувствовала, как та самая энергия внутри меня отозвалась. Она не рванулась наружу слепо и яростно, как тогда, с магом. Она заструилась. Тонкой, едва заметной, но невероятно плотной нитью. Она искала выход. Искала共振. И я позволила ей искать. Я направляла её не вовне, не на разрушение, а… вглубь. В самую ткань реальности, туда, где, как я надеялась, проходили тончайшие нити, связывающие все миры воедино.
Сначала ничего не происходило. Я сидела с закрытыми глазами, в полной тишине, чувствуя, как мои душевные и физические силы тают на глазах. Голова раскалывалась от напряжения. Это было чистейшее безумие, самоубийственная авантюра.
И вдруг.
Перед моим внутренним взором возникло не изображение. Не картинка и не голограмма. Это было похоже на крошечную, размером с булавочную головку, дырочку в толстой, тёмной стене, через которую пробивался один-единственный лучик света. Я «увидела»… свою кровать. Свет в комнате был приглушённым, вечерним, но я узнала свои чёрные простыни с алыми черепами — подарок на семнадцатилетие от сокурсников.
А на кровати… сидела я. Нет. Не я. Она. Златослава. В моём теле.
Она сидела, поджав под себя мои ноги, закованные в рваные джинсы, и… рыдала. Взахлёб, по-детски, некрасиво. Её — мои! — плечи тряслись. Фиолетовые пряди волос — моих, выкрашенных за два дня до катастрофы волос! — прилипли к мокрому от слёз и соплей лицу. В комнате царил жуткий хаос — повсюду были разбросаны книги, опрокинуты склянки с реактивами, а на полу, рядом с испорченным меловым кругом, сидел мой настоящий кот, Азазельчёнок, и с беспокойством тыкался своей чёрной мордой в её колено, пытаясь утешить.
— Эй! — попыталась я крикнуть мысленно, вложив в этот беззвучный зов всю свою волю. — Эй, ты! Княжна! Прекрати этот водопад!
Она