— Что-то… не так… — прошептала я, чувствуя, как моя концентрация дрогнула. — Всеслав… меня тянут… что-то тянет мою силу!
— ИГНОРИРУЙ! — мысленно рявкнул он, и его ментальный голос был полон боли. Он тоже чувствовал это. — ДЕРЖИ ФОКУС НА ОБРАЗЕ! НА НЕЙ! ТЫ ПОЧТИ ДОМА! ОНА ЖДЁТ!
Я снова вцепилась в образ маминых пирогов. В запах дома, в ощущение своей собственной, настоящей кожи. Я оттолкнула от себя леденящий ужас нарастающего внимания извне и снова толкнула, вложив в портал всё, что у меня оставалось, каждую каплю силы, каждую искру воли.
И портал дрогнул. Выровнялся. Стабилизировался окончательно. Он превратился в сияющий, ровный, зеркальный диск, за которым чётко и ясно виднелась моя комната. Моя настоящая комната! И Златослава, стоящая на пороге круга, с широко раскрытыми, полными слёз и надежды глазами.
— Иди! — крикнул Всеслав, и его голос был хриплым от напряжения. — СЕЙЧАС! ПОКА ОН ДЕРЖИТСЯ!
Я сделала шаг вперёд. Навстречу сиянию. Навстречу дому. Навстречу себе.
И в этот миг наша с Златославой воля, её тоска и моя ярость, её надежда и моя сила, слились воедино, создав ту самую нерушимую точку соприкосновения, живой мост через бездну.
Глава 19
Два эха встречаются в тишине, а утро начинается с чистого листа
Шаг в сияние был не шагом. Это было падение в самое нутро раскалённой звезды и вмороженные в абсолютный лёд одновременно. Свет не просто ослеплял — он был физически плотным, он прожигал насквозь, выжигая всё лишнее, все наносные страхи и сомнения, оставляя лишь голую, оголённую суть. Оглушительный грохот разрывающейся реальности, рёв энергии, свист ветра — всё это сменилось абсолютной, оглушающей тишиной, какой не бывает даже в самых глубоких пещерах. Давление, сжимавшее меня со всех сторон, исчезло. Я больше не чувствовала ни своего тела, ни боли в мышцах, ни сладковатого привкуса страха на языке. Только… чистое, отрешённое присутствие.
Я существовала. Не как плоть, а как сгусток воспоминаний, воли и невысказанных слов.
И рядом со мной, в этом безвременном океане, пульсировало другое присутствие. Тёплое, дрожащее, словно испуганный птенец, наполненное совсем иными образами — шелестом дорогих шелков, терпким запахом воска и ладана в замковой часовне, печальным перебором лютни и горькой, как полынь, обидой. И… чем-то новым, чуждым и притягательным. Запахом пыли со старых книжных страниц, горьковатым ароматом кофе и оргтехники. Звуком гудящего процессора и назойливым треском статики от монитора.
— Златослава? — попробовала я мысленно, не надеясь на ответ, просто выпустив этот образ в сияющую пустоту.
Ответ пришёл не сразу. Словно она собиралась с духом, боялась нарушить хрупкое равновесие.
— Это я. А ты… та, что была мной?
Голос в моём сознании был мелодичным, тёмным и глубоким, тем самым, что я слышала в отражении лесного ручья, но теперь в нём не было прежней, птичьей испуганности. Была усталость, доходящая до самого дна души. И твёрдая, как кремень, решимость.
— Я — Злослава. Та, что заняла твоё тело. Прости. Я не хотела этого.
— Я знаю. Её мысль была похожа на лёгкий, уставший вздох. — Вначале я думала, что сошла с ума. Что это горячка, морок. Потом… я поняла. Это было похоже на дурной, кошмарный сон. Но сон, в котором… в котором я могла дышать полной грудью. Говорить то, что думаю, не оглядываясь на этикет. Не бояться.
Она помедлила, и через наш странный канал связи до меня донеслись обрывки её воспоминаний — как она с ужасом разглядывала в зеркале мои короткие, фиолетовые волосы, как тщетно пыталась объяснить моей маме по телефону, что она не я, а та, смеясь, советовала «меньше переживать перед экзаменами и не пить столько энергетиков». Как она, заливаясь краской стыда и гнева, отшивала моих навязчивых поклонников куда более жёстко и язвительно, чем это делала я сама. Как она, дрожащими от напряжения пальцами, листала мои конспекты по высшей некромантии, пытаясь понять диковинные символы и найти ключ к возвращению.
— Ты… ты была сильной, — прошептала она, и в её «голосе» звучало неподдельное, почти пугающее восхищение. — Там. В моём мире. Ты делала то, на что я никогда не осмелилась бы. Ты сражалась. Ты говорила с ними так, словно они были пылью у твоих ног.
— А ты — умной, — ответила я, и это была чистая правда. Сквозь общий канал памяти я увидела, как она, не имея ни капли магической силы, сутки напролёт анализировала принципы работы моего провального портала, строя сложные логические цепочки. Как она, уговаривая и подкупая рыбными паштетами, заставила капризного Азазельчёнка сидеть в центре круга, интуитивно поняв, что он — живой якорь, связующее звено. — Ты почти открыла портал сама. Без единой крупицы магии в крови. Одной лишь силой ума и воли. Я бы не смогла.
Между нами повисла лёгкая, странная пауза, наполненная мерцанием тысяч пережитых чужих эмоций. Мы были как два искажённых отражения в одном треснувшем зеркале — одно, изнеженное дворцовым этикетом и запуганное интригами, но научившееся быть твёрдым в мире странных металлических коробок и дерзких юношей; и другое — дерзкое, циничное и привыкшее полагаться только на себя, познавшее цену тихой грусти и беззаветной преданности.
— Он… Кот… Всеслав… — её мысль дрогнула, наполнилась тёплым, болезненным, таким живым светом, что у меня внутри что-то сжалось. — Он рассказал мне всё. Вчера. Когда я в очередной раз пыталась настроить круг. Он появился передо мной… в том самом облике. С этими рыжими, как осенний дуб, волосами. И сказал… что ждёт. Что всё это время был рядом.
— Он тебя любит, — констатировала я просто. И в моём ментальном «голосе» не было ни капли привычной язвительности. Только сухая, оголённая констатация факта. — Он отрёкся от трона, от рода, от всего ради тебя. Он был тем самым котом, что не раз меня спасал. И тем, что чуть не задушил в первую же ночь. В общем, парень со сложным, очень сложным характером.
Я почувствовала, как её присутствие озарилось тихой, счастливой улыбкой.
— Да. Сложным. Но… верным. Как скала. А твой мир… он такой странный. И страшный. И такой… ослепительно свободный. Никто не диктует, как тебе одеваться, с кем говорить, за кого выходить замуж. Можно… просто быть.
— Зато есть свои, специфические заморочки, — мысленно усмехнулась я, и в памяти всплыло лицо магистра Морганы. — Например, государственный экзамен по высшей некромантии. Или сварливая староста, которая на полном серьёзе заставляет мыть унитазы вшестером за опоздание на лекцию.
Мы снова погрузились в молчание, но в этой тишине не было ни