Вот уже темнеет; Солнце, мой светозарный братец, почти скрылось за господствующий над равниной горный пик, победный, как вскинутый вверх средний палец руки. Его всегда провожаю вдохновенным куплетом, что когда-то прежде, еще в предыдущей жизни, тут слыхал от студента-дипломника, специалиста по местным культам, но ему приискав собственные, уж не знаю, сколь точные слова:
Хвала Тебе, Господи, также в твореньях,
в Солнце прежде всего, нашем господине и брате,
которое создал, чтоб нам свет даровати.
Оно и само превосходно, и щедрым сияньем
весть подает о Тебе, Всевышний.
Дни тут протяженны, тянутся долго, притом что мелькают быстро, совсем, как в Лефортово, где я отсидел полгода почти безо всякой вины, – то есть, имею в виду, юридически наказуемой, об экзистенциальной не говорю. Вот ведь что пришло на ум! Казалось бы, напрочь вычеркнул те месяцы из жизни, не вспоминал их даже и в своем прежнем, более чем суетном бытованье, но теперь они вдруг кольнули. А тут ведь все, казалось, наоборот: отчаянная свобода взамен тогдашней постылой неволи, но и сходство – незаполненность дня физическими событиями, лепящимися одно к другому, – то есть, по сути, разрыв бытовой причинности. И еще сходство – бездеятельность собственной воли, которая теперь тщетна.
Уже облака потеряли цвет, замарали мрачноватое небо, как чернильные кляксы. В детстве я испытывал страх темноты, навеянный няниными сказками. Казалось, вдруг выскочит из тьмы злобная кикимора, схватит, утащит в какой-нибудь подпол и сделает что-то невообразимо страшное. Теперь от этого страха не осталось и следа, но я все ж по ночам запаливаю костерок, не чтоб распугать страхолюдных демонов тьмы, а дабы насладиться вольной до поры, детской игрой величайшей стихии, способной все что ни есть спалить дотла, до уже самой мизерной горстки пепла.
За этот пленительно долгий день я исчиркал пальцем все небо из конца в конец. Теперь мне предстоит летняя ночь, которая весьма коротка. На небе ночном, уже испещренном созвездиями, писать потрудней, чем на небе дневном. По ночам я прославляю звезды двустишием из того же гимна:
Хвала Тебе, Господи, за сестрицу Луну со звездами,
коих Ты сотворил благолепными, дивными и светоносными…
Запись № 3
О созвездиях я мало знаю, но все ж кое-что. Может быть, звезды кому-то и сулят судьбу, – хотя б тем, кто в это способен верить, – для меня же, свою судьбу изжившего, это эмблемы, вечные символы или, скажем, иллюстрации к моей Книге жизни. О звездном небе я немного знал с детства, когда часто ходил в планетарий, разделяя общее тогда увлечение космосом, – правда, в отличие от сверстников, космонавтом стать не мечтал, скорее звездочетом. Многое, конечно, забылось, поскольку дальше я не считал звезды, а, как научили взрослые, больше глядел себе под ноги, чтоб не споткнуться. Но еще тогда полюбил созвездие Девы, кажется, едва ль не древнейшее из замеченных людьми горних конфигураций, чьи волосы протянулись чуть не через все небо, до самых дальних галактик. Даже не знаю почему, вероятно, за нежное имя, поскольку был романтиком, пока жизнь меня хорошенько не повозила мордой об стол и другие предметы, включая тюремную шконку, – и я тоже в долгу перед ней не остался. Позже я узнал, что небесная Дева – эмблема и природы, и виноделия. По весне, когда Дева лучше всего различима, я легко мог найти не только ее альфу, названную Колосом, но даже гамму, прозванную Богиней Пророчеств, тогда двоящуюся, как сомнительно любое предвиденье, но теперь почему-то слипшуюся воедино. Именно в созвездии Девы, между Колосом и Богиней я теперь привык оставлять самые важные для себя записи. Но сейчас, как ни стараюсь, никак не могу сыскать в небе длинноволосую Деву средь нынче высыпавшего многозвездья, что растворило и все прочие зодиаки.
Пишу на теперь сумбурных небесах острием раскаленной в огне палочки, как всегда коряво и размашисто, места не экономя, коль мне открыто небо из конца в конец. Оставляю пометы сокровенные, небеса ими не попорчу, – уверен, что их не разглядит в свои провиденциальные (ибо опережают будущее) окуляры ни один астроном, как они и не введут в заблужденье нынче столь модных, повсюду расплодившихся шарлатанствующих астрологов. Тогда опять вопрос: зачем пишу? для кого? Целиком внятного ответа я так и не отыскал, но вижу нечто вроде своего долга запечатлеть так или иначе небывалый мирок вне времени и пространств, которому я единственный свидетель. Он субтильный, почти бесплотный, однако уверен, что без него мирозданье уже неполновесно. И было б жестоко его оставить незавершенным и несовершенным, каким-нибудь жалким ублюдком. Остается доверять собственной руке, которая, коль и запнется когда-нибудь, то этот робко становящийся мир ей себя сам подскажет.
Мои ночи проходят в полусне, полубдении. Если приходит действительный сон, то легчайший, неглубокий, слегка путающий реальность, ей добавляя абсурда. Последние годы моей теперь изжитой жизни меня стала мучить бессонница, – не то что в прямом смысле мучить, но досаждать. Легко засыпал, уставший от текучки дневных бесцельных дел, но всякий раз просыпался среди ночи и не мог уж заснуть до утра, отчего-то перебирая свои мелкие жизненные промахи. Таким странным образом бдила моя совесть, мелочно выискивая всякую неважную чепуховину, чтоб, должно быть, отвлечься от главного, самого ранящего, может быть, непростительного. Теперь я, избавленный от дневных забот, как и от ночных угрызений, стал задремывать для себя незаметно, будто исподволь просачиваясь в легкое забытье, подкрашенное особыми звуками, колерами и видениями. Нынче мои сон и явь не противополагаются, друг с другом не спорят, они стали, если можно сказать, единосущны. Избавленный от дневных треволнений, поручений и поучений жизни, если сон медлит, я не тороплю его, а явь готов захватить в любой произвольный миг, какой выпадет.
Былая жизнь навещает мои сны, но перепутанная, там не довлеет быт, не бурлят страсти, но проступает суть (именно что не впрямую, но прозрачным намеком) моего бытия, тем перемешав мнимую иерархию событий и перепутав все мои времена, но и чуть прояснив раньше туманные смыслы. Прежде я только догадывался, что эпохи моей жизни, набитые фактами под завязку, на деле пустопорожни, а мельчайший, эпизодик, вроде б и недостойный памяти, разворачивал жизнь согласно, кажется, искони намеченному курсу. Можно сказать, я, коль и не понял, так ощутил смысл моей жизни, который неуклонен и словно дан от века, но доверь его словам, тем паче бумаге, как он сразу обращается в