Дорога под скалой с наступленьем весны немного ожила. Иногда проезжали машины, изредка брели пешеходы. Даже еще разок там как-то собралась Комиссия по благоустройству, хотя и немного поредевшая. Как и в первый раз, она деловито сновала у подножья скалы, что-то вымеряя, но теперь уже не такая цельная: группка разбилась на индивиды, иным из которых мое близкое присутствие (притом что теперь я не принимал артистичных поз и вообще деликатно старался не показать себя) слегка досаждало. Время от времени те вскидывали головы, обшаривая взглядом мой взгорок, – кто знает, может быть, ее работа предполагала некоторую конфиденциальность, возможно, связанную с наверняка и сюда проникшей коррупцией, а тут неведомый соглядатай, хотя б и столь диковатый с виду. Но также не исключено, именно своей диковатостью я вызывал у них опасенья другого рода: вдруг да закидаю их сверху камнями, – мало ли что придет в голову психу, каковым я им наверняка вижусь? Должен признать, что, исходя из человеческого стандарта, я и впрямь, должно быть, безумен (любопытно, что к такому, кажется, очевидному выводу я пришел совсем недавно), хотя безумье всегда представлял себе иначе, а именно хаосом взбаламученных мыслей, тогда как моему, коль мерить от унылого стандарта, свойствен как раз слишком уж ясный, широкий, притом самовольно непредвзятый взгляд на мир, когда излишне четко видятся его перспективы, в особенности наихудшие. Потому абсурд я воспринимаю именно абсурдом, а никак не нормой, как то положено человеческому стандарту. Нет, безумие, конечно же, не то слово: в моем случае тут не отсутствие ума, а переизбыток. У меня ведь целых два, верю, довольно проницательных разума да еще с недавних пор соблазнительный подголосок, как возникшая тревога мысли, что ль, придающая дополнительную глубину моим внутренним диалогам, чересчур, бывало, миролюбивым, будто игра с самим собой в поддавки.
В этом втором уже явлении, судя по деловитости, облеченных некоторой властью людей, было нечто для меня тревожное. Не думаю, что мое убежище оставалось сколь бы ни было тайным, но, видимо, в этой стране, гордящейся своей выстраданной поколениями свободой, своеобразие жизни не является преступлением или даже проступком, притом, однако, что за нарушениями иммиграционного законодательства тут, знаю, следят со всей строгостью. Можно считать своего рода чудом, что мной до сих пор не заинтересовались те или иные официальные службы. Можно было б это списать на провинциальную халатность, притом что я все же несколько не похож на мусульманского террориста, но предпочитал думать, что нахожусь под защитой местной легенды, в некотором роде ее частью, или, допустим, продолжением, или пускай эпилогом. То есть, не испытывая ко мне пристального интереса, местные власти все-таки не решаются применить ко мне предусмотренные в данном случае меры. Казалось бы, взгляд иррациональный, но в нем присутствует один из резонов высшего порядка, вне стандартного здравомыслия, каковым теперь и подчиняется моя жизнь.
Нельзя сказать, что во мне проснувшийся вуайеризм стал для меня главным увлечением. Гораздо больше я увлечен весной, исподволь проникавшей во все мои поры. Много лет жизни весна во мне будила довольно-таки блеклое чувство, а с тех пор как поселился в своем шалашике, я научился (уже писал) перемахивать межвременье, будто пролистнув за ненадобностью эти хлипкие, двусмысленные сезоны. Однако теперь я чувствовал едва ли не такой же силы бурление крови, что переживал в своей ранней юности. Задаюсь вопросом, откуда вдруг этот нежданный весенний порыв жизни и обновленного чувства? Не последний ли он в моей жизни? Тут безмолвствовали оба моих разума, ничего не подсказывая. Язвительный же подголосок, казалось, нашептывал совет не упускать его, как уже последний шанс. Кстати, и мысль, которая вне меня, но все ж неотвязная, зимой притихшая в соседних папоротниках, однако была не убита зимней стужей: с началом весны подала весть, вновь начала попискивать, не давая забыть о себе. Верно, верно, что она вскоре разродится намереньем. Однако намеренье, не поддержанное жизнью, не вплетенное в ее истинный сюжет всегда пустопорожне. (До поры до времени я был просто кладбищем всевозможных намерений, от благороднейших до разрушительных: намеренья-то были эффектны, но мое существование, как много раз говорил, мелкотравчато.) Теперь мне оставалось еще дождаться внятного призыва жизни, которого я теперь ожидал ежеминутно. Именно так: мое еще недавно цельное бытие опять поделилось на сутки, часы и мгновения, вернув обязанность его проживать со всей добросовестностью, не выковыривая из этой булки изюм, не пролистывая, казалось бы, лишние страницы, полные ненужных длиннот и занудных повторов. Но, увы, тем самым ко мне вернулась и неизменная скука ожиданья.
Опять подхваченный временем, я почти возвратился к своим прежним, всего-то человеческим, размерам; уже не дотягивался до горизонта, и уж тем более до небес, чтоб там оставить свою помету. Заканчивалась моя праздная вечность, в которой, казалось, я безвозвратно утопил свое настырное и разрушительное время. Мой астрономический масштаб остался в прошлом, теперь мне было даже странно, что когда-то умел коснуться рукой дальних галактик. Однако, с теперь укороченной вертикалью, я пока еще мог раскинуть свое воображение на временной горизонтали, которая для меня всегда была готова стать двумерной, то есть обернуться плоскостью. Неудовлетворенный скудной пищей, что предлагала моему физическому зрению соседняя дорога и плоская долина между горными кряжами, уже зазеленевшая весенней травой, я теперь убивал новоприобретенную скуку, воображая давние события, происходившие в этой многослойной местности. Может быть, это и не было вовсе моей фантазией (ведь историю знал еще похуже астрономии), а сама долина, чтоб меня развлечь иль, вернее, с какой-то неявной для меня целью, сбрасывала один за другим все покровы временных наслоений. Я и раньше знал, что благость ей была не всегда присуща, что та бывала подмостками многих трагедий. Но одно дело знать, другое – наблюдать воочию одну за другой битвы минувших столетий, тут потом низведенных к шахматному состязанию. Пред моими глазами, подчас путая временные слои, упершись в обе стороны горизонта, брели вооруженные толпы каких-то еще доэтрусских дикарей, вслед за ними угрюмые римские легионы, за теми – варварские орды и так вплоть до не столь живописных, но еще более опасных отрядов уже последних войн. Иногда я не успевал размежевать эпохи, и тогда бойцы затевали анахроничные сражения, какие, помню, устраивал мой сын, играя в солдатики, где оловянные рыцари бились с американским спецназом. Надо сказать, довольно мрачное развлечение мне предоставляла зазеленевшая по весне долина, откуда тянуло уже вовсе не потеплевшими ветерками,