И я говорила. Проглатывая рвущиеся из груди рыдания, подавляя истошный крик, что должен был прокатиться над Херцкальтом еще в тот момент, когда я увидела чуть сдвинутую на сторону голову Виктора и его опустившуюся к полу ладонь… Я говорила, и говорила, и говорила…
— Я не сразу все поняла, но сразу почувствовала. Честно. И наша брачная ночь… А могло ли быть иначе⁈ Вот, вспоминаю, и смеюсь. Слышишь меня, Виктор? Я смеюсь над тем, какими мы с тобой были дураками! Как ходили вокруг да около, как присматривались друг к другу, словно дикие звери. И твой этот насмешливый взгляд. Твои тяжелые, черные глаза, ты будто бы с самого первого дня знал обо мне больше, чем знала я сама. Вот скажи мне, как такое возможно? Как мужчина может знать больше о женщине, чем она сама? Как ты понял, что мне нужно? Как ты смог мне дать то, чего я не сумела найти сама за девять жизней? Ты удивительный, Виктор. Настолько удивительный, настолько чуждый этому миру… И этот сад, ты все-таки разбил для меня сад, прекрасный яблоневый сад из деревьев, что подарил нам наш добрый друг. Я смотрю на них и вижу твою заботу, даже сейчас. Особенно сейчас.
Солнце уже давно коснулось горизонта и последние его лучи вспыхнули на низких кудрявых облаках, окрасив небо цветом крови. Алый закат. Завтра утром будет холодно, так говорят старики, такова примета и порядок жизни.
Слезы катились по моим щекам, застилая взор, но я продолжала сидеть на специально оставленном для меня стуле и смотреть перед собой. Смотреть на подарок, который оставил мне мой супруг.
— Верно говорят, что хорошее пролетает в миг, что счастье далеко не вечно. Знаешь, Виктор, я всегда хотела лишь одного. Я хотела только умереть. Хотела закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Раствориться в пустоте вечности, что ждет каждого по окончании жизни. Жрецы мечтают предстать пред взором Отца, но я всегда знала, что недостойная дочь. И я просто хотела умереть. И мне стыдно, Виктор, но даже наш брак не изменил этого желания. Да, я желала умереть, когда покидала дом Фиано, я хотела умереть, когда ты укрыл меня плащом с красной подбивкой. Я смотрела тебе в глаза и слушала твое признание в любви, но при этом в глубине души я жаждала смерти. Словно только она могла даровать мне даже не счастье — освобождение. Я была пленницей жизни, мне казалось, что единственное, чего у меня никогда не было — это свобода смерти. Но знаешь что, Виктор? На самом деле у меня не было очень многого. Например, твердой руки, что поддержит меня. Или своего дома. Или такого прекрасного, самого красивого во всех двух мирах яблоневого сада. У меня не было сотен и тысяч дней с тобой, не было рассветов и закатов с тобой, не было ночей с тобой. Но я этого не понимала. Я ждала смерти с замиранием, как ждут самого дорогого подарка, я убеждала себя, что ты лишь моя ступенька на пути к забвению. Что истинная цель моей жизни — это умереть и кануть в небытие, вот чего я желала. Но теперь я вижу. Теперь я понимаю, теперь я чувствую. Теперь я знаю, как я была неправа. Прости меня, моя любовь, прости меня.
На Херцкальт опустилась тьма, яблоневый сад на крыше донжона утонул в неясных тенях. Я в последний раз сжала уже похолодевшие пальцы Виктора.
Я медленно встала со своего кресла и прошлась мимо горшков, поочередно касаясь каждого саженца. Мой прекрасный яблоневый сад, только мой, и ничей более.
Я, ошибка Хильмены и Алдира, я создание, что недостойно даже смерти. Чего же вы добивались, творцы? Чего ждали от меня? Зачем мучили и так израненную душу, на линии судьбы которой осталось столько шрамов? Почему не дали мне больше времени с ним, зачем отняли его у меня? Человека, что не стал моим смыслом, но показал мне радость жизни, показал, что смерть должна быть лишь итогом пути, но не его целью? Для чего ты, Хильмена, была так жестока со мной, твоим потомком?
И почему вы не можете дать мне еще немного времени…
А потом я сделала шаг навстречу тьме, к которой я более не спешила, которой я более не желала, которая была более мне не нужна. А в ушах, пронзая все мое существо, гремел глас Хильмены.
И тьма приняла меня, в десятый раз приняла меня. Но лишь на короткий миг, только для того, чтобы снова отвергнуть и вытолкнуть в новую жизнь.
Эпилог
— Господи! И как ты умудряешь писать перьевой ручкой⁈
— Мне так удобнее, — ответила я, не поднимая головы от конспекта.
Надо закончить переписывать лекцию, иначе не смогу претендовать на автомат. В аудитории давно никого не осталось, только я и староста группы, по совместительству моя соседка по комнате.
— Ты где вчера вообще пропадала? — продолжила свои расспросы девушка, усаживаясь прямо на край стола.
— У меня были дела.
— Опять волонтерила?
— Вроде того…
Соседка недоверчиво посмотрела на меня, но ничего не сказала.
— Давай, заканчивай скорее, пойдем, посидим где-нибудь.
— У меня дела…
— Ира! Ты в общежитие только переночевать приходишь! Ночами конспекты пишешь или темы зубришь, а после пар опять пропадаешь! И я бы поняла, если бы ты устроилась в архив или куда-то еще на полставки, но чем ты целыми днями занимаешься⁈
Я не ответила, а просто закончила аккуратно выводить последние строчки, поставила точку и чуть подождала, чтобы чернила впитались в бумагу. Так и не смогла привыкнуть к дешевым шариковым ручкам, хоть они были и удобнее, и практичнее. Но не было десятилетиями выработанного ощущения, что перо касается бумаги, так что приходилось писать чернильной.
Москва оказалась не таким приятным местом, как расписывал Виктор. Огромный шумный город, где все спешат, словно тут проходит бесконечная ярмарка. Рев машин, толпы людей и грязный, тяжелый воздух.
В сумке, рядом с конспектами, лежал мой самописный журнал. После того, как у меня вытащили из сумки телефон, я все храню только на бумаге.
В моем журнале было восемьдесят четыре страницы, каждая посвящена отдельному человеку. Это те дембеля, чьи социальные сети и фотографии я не смогла раздобыть.
Восемьдесят четыре молодых парня по имени Виктор, которые недавно отслужили в армии.
Я не знала, когда