Гирш вдруг почувствовал раздражение. Этот человек своими руками возложил жертвы на алтарь, возложил из-за лени, неумения, нежелания искать более безопасный путь отбить арестованных. А сейчас он высокопарными словами прикрывает свою кровавую вину.
Ночевали на другом постоялом дворе, тоже разбившись на три группы. Настроение у всех было приподнятым, только Гирш ходил как в воду опущенный. Лицо Елены, черная струйка крови из ее рта стояли перед его мысленным взором.
Не было ни погони, ни проверок. К полудню следующего дня отряд спокойно добрался до хутора лесника. На подъезде к хутору Андреич положил руку Гиршу на плечо и слегка сжал.
– Ты вот что, Гриша, перебирайся к повстанцам. Поживешь пока там. Василий Иванович хочет, чтобы арестанты были возле нас.
– Хорошо, – коротко ответил Гирш.
Честно говоря, он был рад такому повороту событий. Постоянно находиться рядом с Васькой ему стало трудно. Его напыщенные фразы и самодовольный вид бесили все больше и больше. Гирш боялся сорваться и сказать ему то, что о нем думает. Закончиться такой разговор мог как угодно, и по соображениям здравого смысла его не стоило начинать вообще.
В пристройке, где ночевали повстанцы, кровати заменяли брошенные на пол охапки сена. Гирш выбрал место в темном углу, на которое не нашлось охотников, и устроился там. Повстанцы готовили еду на костре возле двери пристройки. Когда варево в ведре, висящем над огнем, по их мнению, подошло, они внесли его внутрь, поставили на пол и, усевшись вокруг, начали по очереди запускать в него большие деревянные ложки.
– Садись с нами, Григорий. Степка, знамо дело, шибче кашеварит, но и наше хлебалово есть можно.
– У меня ложки нет, – ответил Гирш.
– Что за беда! Дадим тебе ложку. Садись.
Повстанцы потеснились, Гирш уселся между ними. Сосед вытащил из-за пазухи ложку, заботливо отер ее о рукав и подал Гиршу.
– Возьми себе, у меня еще одна есть.
Ручка была липкой, а сама ложка казалась черной из-за грязи. Преодолевая отвращение, Гирш зачерпнул из ведра и поднес дымящееся варево ко рту. Оно оказалось не соленым и почти безвкусным.
«Хорошо, что горячее, – подумал он. – Хоть какое-то достоинство. Стряпня Степана по сравнению с этой бурдой просто райская пища».
Съев еще пару ложек, Гирш просто стал пропускать очередь. Никто не обратил не него внимания: не ешь так не ешь, другим больше достанется. Встать и уйти в угол Гирш не захотел, опасаясь расспросов. Просто сидел и слушал, о чем говорят повстанцы, с ложкой наготове дожидаясь своего череда.
– Чем больше снега, тем больше хлеба. Зима выдалась вьюжная, значит, лето будет богатое, – говорил один.
– Все ты путаешь, – возражал ему другой. – Зимние вьюги к летним ненастьям.
– Какие еще ненастья! – хлопал по коленям третий. – Если снег легкий и сухой, ну вот как сейчас, летом тоже будет сухо.
– Болтаете ерунду! – восклицал четвертый. – Бураны уже третий месяц идут, верно?
– Что верно, то верно, – соглашались повстанцы.
– А бураны зимой, это всяк знает, к дождливой весне и солнечному лету.
– Всяк да не всяк, – вступил в разговор еще один спорщик. – Я тебе вот что скажу.
Гирш не стал дослушивать, поднялся и перешел в угол. Его никто не остановил и не стал ни о чем спрашивать. Он лег, надвинул шапку на глаза, опустил наушники и попытался заснуть. Но сон не шел. Громкие голоса повстанцев без труда проникали через ткань наушников.
После обсуждения погоды заговорили про виды на урожай, о том, когда лучше начинать сев этой весной и что будет, когда придут царские войска. Не помешает ли их присутствие посевной, будут ли проверять избы в поисках барской собственности.
Посреди обсуждения внезапно раздался трубный звук беззастенчиво выпускаемых кишечных газов.
– Оп-па! – вскричал кто-то. – Я вижу, тебе есть что сказать!
– И мне тоже, – вмешался другой голос, и вслед за ним раздался заливистый, словно захлебывающийся звук.
Несколько минут повстанцы беззастенчиво похвалялись друг перед другом громкостью и продолжительностью газоиспускания.
Не дожидаясь, пока волна кишечной вони накроет его с головой, Гирш уткнулся носом в рукав.
«Нет, – думал он, – такая революция не по мне. Московские студенты выглядели пустыми болтунами, Сашка и его компания – авантюристами, но они не вызывали у меня отвращения. Идти в бой рядом с этими повстанцами, вместе рисковать жизнью я не смогу. Не смогу. Но что же делать, куда деваться? У меня нет ни явок, ни родственников, ни знакомых. Я могу только вернуться в Бирзулу к Тирце и починке сапог! Прошел ровно год, как я уехал в Москву. Для меня он был длинным, а в Бирзуле пролетел незаметно. Мне ли не знать, как бесследно протекает там жизнь?! Что было вчера, то будет и сегодня, и точно то же самое произойдет завтра. Тирца вряд ли вышла замуж, скорее всего ждет моего возвращения или хотя бы весточки. Но что я мог ей написать, что?»
Гирш полежал еще немного, стараясь не прислушиваться, но слова сами собой вторгались в его уши, оседали в сознании. Повстанцы говорили о бабах. Говорили бесстыдно, похваляясь друг перед другом так, словно делились не интимными подробностями, а силой и громкостью газоиспускания.
Не открывая глаз, Гирш стал собирать рукой сено и наваливать его на голову, оставляя лишь дырку для дыхания. Голоса не исчезли, но заметно затихли.
Он попытался представить лицо Даши, вспомнить вкус ее губ во время первого и единственного поцелуя, и вдруг ощутил незнакомую прежде холодность. Костромские морозы отодвинули в сторону Москву и московскую жизнь. Гирш помнил все отчетливо и ясно, но куда-то пропали заполошность сердца и жар, поднимавшийся к горлу при мысли о жандармской заднице на Дашином лице. Главным было лишь то, что происходит сейчас. Оно, а не прошлое, волновало и тревожило.
Он попробовал вернуться мыслями в Бирзулу, и вдруг воспоминания покатили одно за другим. Перед глазами возникло лицо меламеда. Реб Зисл сурово смотрел на Гирша, укоризненно качая головой.
«Никто в мире не любит тебя больше Бога. Ни мать, ни жена, ни друзья, – сами собой зазвучали слова, выученные наизусть и многократно повторенные по указке реб Зисла. – Никто не понимает тебя лучше Бога. И никто не может помочь лучше, чем Он».
«И в самом деле, – подумал Гирш. – Почему не обратиться прямо к Нему и не попросить помощи и совета?»
И тут же в памяти всплыли горькие вечера детства, когда он, полуголодный, с непросохшими от дневных обид слезами, просил Бога о помощи. С какой надеждой он закрывал глаза и с каким ожиданием