«И все-таки я попробую, – решил Гирш. – Больше-то обращаться не к кому!»
«Есть ухо, которое все слышит, и глаз, который все видит», – пришло на ум высказывание из книги «Поучения отцов».
Гирш набрал воздуха, и слова полились сами собой. Не слышные ни одной живой душе, предназначенные только для Всевышнего.
– Если Ты создатель мира и его владыка, значит, это Ты сделал меня сиротой, убил моих друзей, растоптал любовь, забросил в глушь к пердунам. Чем я провинился перед Тобой? Чего Ты от меня хочешь? Мне некуда идти, я не знаю, как поступить. Если Ты добрый отец – помоги Своему сыну! Выведи меня отсюда!
Гирш хотел еще что-то сказать, но мысли начали разбегаться, рассерженная физиономия реб Зисла стала меняться, становясь то огромной, то совсем маленькой, вдруг навалилась темнота, и Гирш тут же заснул.
Когда он открыл глаза, в пристройке царил полумрак, хотя за окошком, затянутым бычьим пузырем, было уже светло. Повстанцы дружно храпели: кто зычно, кто заливисто, кто с подвыванием. Гирш встал и, стараясь не шуметь, выбрался на двор.
Острый морозный воздух пронизал его от ноздрей до пяток. День выдался хмурым, облака на низком небе тяжело набухли над хутором. Гирш умылся снегом и попрыгал, разгоняя застоявшуюся за ночь кровь.
Все спали. Над печной трубой вился дымок – видимо, Степан затевал завтрак. И самовар наверняка уже пыхтел, набитый сырым древесным углем.
«Вот чаю бы сейчас совсем неплохо, – подумал Гирш. – И хлеба краюха пришлась бы кстати. Ужинать вчера не получилось, а сегодня вряд ли удастся позавтракать и пообедать.
Он с отвращением вспомнил варево в ведре и липкую от грязи ложку.
Вытащив ее из кармана, Гирш принялся оттирать черенок снегом. Получалось плохо, грязь надо было скоблить ножом. Он стал искать щепку или острый камешек, но тут заскрипела дверь, и на крыльцо вышел Андреич.
– Не спишь? – удивился он, увидев Гирша. – Молодец! Кто рано встает, тому Бог дает.
– Мне бы чаю попить, – не выдержал Гирш. – Вчера без ужина остался. Так хоть с утра…
– А что так, невкусно?
– Противно.
– Понятно, – вздохнул Андреич. – Пойдем прогуляемся. Самовар все равно еще не вскипел.
Из-под снега по сторонам тропинки проглядывали груды хвои и шишек. Какая-то птица без устали стучала по стволу в глубине леса, но в тишине морозного воздуха казалось, будто она сидит на соседнем дереве. Снег неумолчно скрипел под ногами.
– Ну что, Григорий, – спросил Андреич, – плохо тебе с народом?
– Плохо, – согласился Гирш.
– А чем именно, можешь сказать?
– Грубо и грязно, – подумав, ответил Гирш.
– Ты правильно все понял, – сказал Андреич. – И быстро разобрался, как твой приятель Хвалынский.
– Он не мой приятель, – вспыхнул Гирш. – Мы даже не знакомы.
– Можешь все отрицать, но меня не проведешь. Я видел, как у тебя лицо изменилось, когда его имя назвали. И как ты в расспросы сразу пустился. Ну да ладно. Это уже не важно. Слушай меня внимательно, Григорий. Слушай и мотай на ус.
Андреич остановился, поглядел назад и, убедившись, что они отошли далеко от хутора, продолжил:
– Уходи-ка ты отсюда. Ты чистый, а вокруг сплошная грязь. Это не народные мстители, а обыкновенные разбойники. Пока мы отбивали каторжан, они подломили станционную кассу. Деньги взяли смешные, сколько там выручки с продажи билетов. Но кассира и смотрителя положили. Загубили походя две невинные души.
Андреич тяжело вздохнул.
– Я пытаюсь их как-то держать в руках. Пока удается, но это ненадолго. Зверя, который полакал крови, не остановить. Они будут убивать и грабить, пока не пришлют войска. Обложат нас, как волков, загонят, кого не положат – отправят на каторгу. Это не твоя борьба, Григорий. Беги отсюда.
– А Василий тоже такой?
– Василий… – Андреич покачал головой. – С ним сложнее. Он как снег на грязи. Вроде белое, а чуть смахнешь – чернота сквозит. Василий сын водовоза, стал вором, каторжником. Попал на Сахалин, сбежал, потому и не писал матери и не показывался в родном Чернобыле. Опасался, что найдут и снова посадят. Деваться ему некуда, вот и стал народным мстителем, громит и поджигает барские усадьбы.
– Мне тоже деваться некуда. И не к кому бежать.
– Беги в Одессу. Найди Володю Верховского на Нежинской улице. Скажи, что от меня.
– От кого от меня?
– От дяди Лени. Передай ему пароль: ходики пошли, когда к ним привесили утюг.
– Что-что? – изумился Гирш.
– Я с ним пять лет ссылки в одной избе провел. – Андреич мечтательно улыбнулся. – Тогда нам казалось, будто хуже времени нет, но сейчас вижу – то были лучшие годы моей жизни! А ходики… Они от прежних поселенцев остались. Висели на стене и не шли. Мы их всяко починить пытались, да без толку, пока утюг не привесили. Потешались потом над этим без меры. Про утюг и ходики знаем только мы с Володей. Он сразу поймет, что ты действительно от меня.
– Как я доберусь до Одессы? У меня денег почти нет.
– Паспорт у тебя в порядке? – спросил Андреич.
– В порядке.
Андреич запустил руку за пазуху и вытащил пачку сотенных ассигнаций.
– Держи. Набрали в разбитых усадьбах. Нам все равно делать с этим нечего, необходимое даром берем. А тебе пригодятся. Если останутся – отдашь Верховскому на революцию.
Гирш взял деньги и спросил:
– А как я попаду в Одессу?
– Я тебя отправлю со Степаном в Мазалово, за капустой. Насколько я понял, с Манькой ты успел близко познакомиться?
– Успел.
– Дай ей денег, пусть наймет тебе возчика до Костромы. В городе иди в самый дорогой магазин и оденься пошикарнее – с ног до головы. Полиция на богатеньких господ внимания почти не обращает – ищет шаромыг, таких, как ты сейчас. Купи билет в вагон первого класса и дуй в Москву. Там тоже не поскупись и курьерским до Одессы. С проводниками будь пощедрее – больше заплатишь, вернее доедешь.
– Когда в Мазалово?
– Чай попьете – и с Богом. Вещички свои прямо сейчас в санях под сеном укрой, чтобы не заподозрили чего. Давай, Гриша, наяривай без устали, иначе пропадешь.
В пристройке по-прежнему царили сон и храп. Ведро с остатками вчерашней похлебки висело над холодным пеплом прогоревшего костерка.
«Когда обнаружат, что я сбежал, – подумал Гирш, осторожно, стараясь не шуметь, поднимая вещмешок, – Васька отправит вдогонку повстанцев. Надо бы их как-то задержать».
Он достал из мешка пакетик со слабительным, полученный от провизора аптеки Гайнца, и одним движением высыпал