— Рыжая, тебе на нос что, птички брызнули? — и снова хохот.
— Перестаньте, — не выдержала я. — Разве можно так? Мы же теперь все родня. Что я вам сделала?
— Родня?! — кто-то выкрикнул за спиной. Я обернулась, пытаясь понять, кто.
Они кружили, постоянно перемещаясь. Кричали все разом:
— Нам морковка не сестра!
— Тебя отправят в закрытую школу для рыжих!
Я снова обернулась и натолкнулась взглядом на Джосеми.
Он наблюдал за происходящим и не двигался.
— Да-да, — засмеялась стоящая рядом с ним девочка. — В закрытую школу, потому что здесь ты больше не нужна. У твоего отца будет сын. Такой же, как мы. А ты уже не нужна ему.
— Неправда! — от возмущения у меня в горле пересохло. — Папа меня любит!
— Вовсе нет. Твоя мама умерла. И теперь у него новая жена, и она родит ему детей. А ты больше не нужна.
Я уже не понимала, кто говорит. Меня загнали и окружили.
— Почему вы такие подлые, — я чувствовала, как глаза щиплет от слез. — Что я вам всем сделала?
— Ты некрасивая.
— Ты здесь больше не главная…
— И еще ты противно-рыжая, морковка.
Я снова повернулась. Они ходили по кругу, мелькая перед глазами. Кривлялись. Им было весело. Они дразнили, как и того пса за забором в псарне, что не успокаивался и постоянно лаял, взбешенный своей беспомощностью.
— Некрасивая.
— Ты с грязью на носу.
— Неправда, — меня затрясло. — Джосеми написал, что я красивая, — вспомнив о записке, я подняла руку и показала ее. — Я не морковка, и никто меня никуда не отправит. Папа меня любит, ясно вам? А вы подлые.
Но ответом мне был веселый девичий смех. Одна из драконесс подбежала и выхватила из моих пальцев листок.
— И правда, записка! Джосеми, тебе что, нравится морковка?
— Я ничего не писал, — рассерженно прокричал он. — Что за идиотский розыгрыш?
— О нет, Джосеми, ты влюбился в морковку! — теперь все принялись доставать и его.
Мне же стало так противно. Какие они все гадкие и жестокие!
— Я ничего не писал, — рявкнул он и быстро выхватил бумагу из рук родственницы. — Это что? Это ты сама написала? — Он уставился на меня. — Зачем?
— Я ничего не писала! Мне это она передала, — я быстро нашла взглядом нужную девочку и указала на нее пальцем.
Та поджала губы и просто сбежала в сторону беседки.
— Не ври, морковка, — снова влезла та самая белобрысая, что стояла рядом с Джосеми. — Моя сестра ничего тебе не давала. Ты влюбилась в нашего братца. Влюбилась! Морковка влюбилась!
Они смеялись, я же не понимала, откуда столько ненависти.
— Да за что вы меня так? — закричала я, смотря на Джосеми. Он был немного старше их. — За что?
Он стиснул челюсть, записка в его руках вспыхнула и сгорела.
— За что, — девочка задрала нос. — А думаешь, раз папочка богаче нас, так можешь важной себя считать? Хвастаться садом и украшениями? Дразнить пирожными?
— Да я же для вас старалась, — мне стало так обидно. — Вы…
— Морковка сейчас заплачет, — кто-то кинул в меня землей.
Я не успела прикрыть руками лицо, и грязь врезалась в щеку.
— Кидайте в неё, пусть поплачет.
Моя челюсть затряслась. Я все так же смотрела на Джосеми.
Но он не вмешивался. Комья земли, брошенные с усмешкой, больно врезались в меня, оставляя царапины и грязь на коже и еще более глубокие следы — на сердце. Каждое хихиканье, долетавшее со стороны моих новых «родственников», было острее любого камня. Мое горло сжалось от кома обиды, а глаза предательски застилала влага.
Не выдержав, я развернулась и побежала.
Куда? Не знаю. Лишь бы подальше отсюда.
— Леди Виола, стойте! — за моей спиной закричал работник псарни, но я не успела ничего понять.
Хлопок, грохот сорванной петли. Я обернулась и увидела, как огромный, мускулистый черный пес выбил калитку вольера и ринулся на меня. В его глазах горела слепая ярость, а мои ноги словно вросли в землю от ужаса. Закричав, я инстинктивно закрыла лицо ладонями. Последовал грубый удар в грудь, от которого я рухнула на спину. Воздух вылетел из легких.
А потом — рычание. Жуткое, низкое. И нестерпимая, разрывающая боль в ноге. Такая острая, что белые искры брызнули из глаз вместе с непрошеными слезами. Моё тело пронзил крик, которого я сама не узнала — полный чистого страха и агонии.
— Леди, не шевелитесь!
Ко мне бежали на помощь, но голоса мужчин тонули в моих рыданиях и визгах. Пес, почуявший кровь, глубже вцепился в мою ногу и принялся трепать ее, таская меня по колючей земле.
Детский смех, наконец, прекратился. Они все замерли и смотрели на меня испуганно, поняв, что забава зашла слишком далеко. А в центре стоял Джосеми. Сквозь пелену слез я видела, как шевелятся его губы, он будто что-то говорил. Но не мне. Скорее самому себе.
Он обернулся на хихикавших девиц и, наконец, подняв руки, в отчаянии запустил пальцы в волосы. Мне показалось, что этот жест говорил не об ужасе за меня, а о досаде за испорченное развлечение.
— Сейчас, леди, сейчас, — псу с силой разжимали челюсти, а я лежала, не в силах пошевелиться, и не могла оторвать глаз от своих новых родственников. Их бледные лица причиняли почти ту же боль, что и клыки пса. Им не было меня жалко. Они испугались собаки, и не более.
За что меня? Потому что я богаче? Потому что накрыла для них стол с угощениями? Они решили, что я выставляюсь.
Мысли тонули в дикой боли и страхе.
Закрыв глаза, я заплакала уже молча.
Обидно и больно…
… Меня отнесли в дом и уложили в постель в моей комнате. Служанка, охая, приложила к жуткой рваной ране полотенце, чтобы остановить кровотечение. Вскоре появился и лекарь, а вместе с ним и отец.
Я так обрадовалась ему.
— Папа, за что меня так? — малодушно пожаловалась ему.
Он молчал, наблюдал, как лекарь останавливает кровь и восстанавливает рану.
— Что там? — не выдержал он.
— Простите, лорд, но останется шрам. Такие раны не восстановишь бесследно. Но хромать леди не будет. Кость цела.
— Прекрасно, надеюсь, это послужит уроком, — в его глазах вспыхнула злость.
Я впервые видела это выражение на его лице.
— Папа, — мой голос дрогнул, — почему ты так смотришь?
— Мне донесли, Виола, как ты себя вела, — не слушая меня, строго проговорил он. — Написать записку Джосеми, выставить мальчика глупо. Дразнить детей и гнать