Услышав такое, я огромными глазами смотрела на него, не веря. Но отец говорил на полном серьезе. Он отдернул ворот своего сюртука и ослабил бант на шее.
— Это неправда, ты же знаешь, я сама им площадку украшала. Папа… — попыталась объясниться я.
— А после не пустила детей на неё, — бросил он мне в лицо. — Хватит лжи! Девочки мне про тебя всё доложили. Как ты могла так с ними обойтись? Ты моя дочь и так опозорить!
— Это неправда, — прокричала, — они со мной не играли. Они сказали, что ты отошлёшь меня в закрытую школу, потому что я больше не нужна.
Он приподнял бровь и, к моему ужасу, кивнул.
— В пансион для благородных девиц, Виола. И я не вижу здесь ничего плохого. Все леди должны получить образование. И неважно, будешь ты учиться на дому или в специальном учреждении. Хотя второе больше пойдёт тебе на пользу. Как выяснилось, ты очень двулична и невоспитанна. Как я мог так тебя упустить? Но всё, этому придёт конец. Я хотел, чтобы ты отбыла через неделю, но с твоим поведением не вижу в этом смысла. Завтра же уедешь. И подумай над своим поведением. Ты опозорила меня. Ещё и пса дразнила. Немыслимо.
Слёзы стекали по щекам, я смотрела на него и не верила. Но, переведя взгляд на дверь, заметила в проёме его новую жену, а вместе с ней и ту самую девочку, что дразнила меня. Они обе улыбались переглядываясь.
И я всё поняла.
— Папа, разве я такая? Разве я могла так поступить? Это же я, твоя Виола, — прошептала, пытаясь всё же достучаться до его любви. — Папочка…
— Хватит, Виола, эти несколько дней я только и слышу о том, как ты ужасно себя ведёшь. Только и слышу. Я устал испытывать стыд. А дальше что? Начнёшь изводить Этель, — он указал на мачеху, и та вмиг приобрела несчастный вид, — а после и наших общих детей в угоду своему эгоизму и ревности. Хватит, я сыт по горло стыдом за свою дочь. Ты уезжаешь завтра. И ещё раз тебе советую пересмотреть своё поведение.
На его лице было столько злости.
В этот момент я узнала новое для себя чувство — предательство.
Лекарь осторожно касался раны, соединяя ткани. Боль он убрал, физическую, но не ту, что была в душе.
— Ты всё поняла, Виола?
— Да, папа, — я кивнула. — Я уеду.
И всё. Ничего более. Всё было бесполезно. Меня предали. Он позволил себя обмануть, легко поверил в то, что его дочь — подлая обманщица. Я была уже достаточно взрослой, чтобы это понять.
Я мешала его новой жене, ещё не родившимся детям.
А раз мешаю, значит, просто выбросить.
Наверное, эта девочка рассказала остальным о том, что меня ждёт. Они специально дразнили и издевались надо мной, чтобы и я вела себя плохо. Чтобы выставить во всём виноватой.
Так низко и подло.
Бессилие — ещё одно гадкое чувство.
Просить, умолять, унижаться.
Требовать, чтобы меня любили как раньше.
На лице отца я видела лишь злобу.
Взглянув на него, покачала головой и отвернулась к окну.
— Что, больше сказать нечего? — кажется, даже такое моё поведение его не устраивало.
Но я снова покачала головой. Хотя…
— Жрец в храме, папа, часто говорит, что за всё нужно платить, — я снова повернулась к нему. — За предательство тоже, папа. Надеюсь, за него будет особенно высокая цена.
— Она ещё и дерзит, — рявкнул он и вышел.
Эта его жена с мерзкой девчонкой радостно побежали следом.
— Мне жаль, леди, — лекарь старательно исцелял рану.
— Господин Иерсан, я хочу, чтобы там остался заметный шрам, — прошептала, разглядывая небо за окном.
— Зачем? Вы вырастите в красивую молодую женщину, и такой изъян…
— Хочу, чтобы там был шрам. Большой, — настойчиво пробормотала. — Чтобы не забывать. Никогда не забывать… об этом дне.
… Душа заледенела. Я даже плакать не могла. Лежала в своей комнате и слушала, как там, под окнами, веселятся гости. Как играет музыка, смеются дети.
В доме был праздник, и никому не было дела до моего разбитого сердца.
Служанка, не смотря мне в глаза, собрала дорожный сундук. А после его унесли.
Я продолжала лежать, понимая, что это последний день в родном доме. Отец всё решил. Он поверил своей новой жене. Раз собрали вещи, значит, бабушка решила не вмешиваться. Ей нужен был внук, чтобы великий род магов продолжился. И ради этого она готова была пожертвовать мною.
Если бы я сейчас к ней пошла, расплакалась и попросила бы оставить меня здесь, то она отчитала бы. Ведь я должна в первую очередь думать о семье. О том, чтобы родителям было хорошо… А вернее, хорошо той, кто родит такого важного сына.
Как же я ненавидела этого ещё не родившегося братика.
Дверь тихо скрипнула, и я повернула голову.
Он стоял в проходе и виновато смотрел на меня. Такой красивый и мерзкий…
— Виола, — Джосеми опустил взгляд. — Мне сказали, что это не ты написала. Я хотел…
— Уйди вон, — выдохнула. — Ты трус и мерзавец. Ты такой же, как и остальные. Не мальчик и не дракон. Ты трусливая ящерица. Ты старший, и ты позволил так со мной поступить. Теперь меня выгоняют из родного дома, а ты будешь здесь жить. Или пришёл проверить, хороша ли моя комната? Что же, можешь её занять.
— Я не хотел этого, — он сделал шаг, но остановился. — Мы заигрались. Никто не думал, что этим обернётся. Никто.
— Пошёл вон, трусливая жалкая ящерица. Ты подлое ничтожество… И никогда тебе не стать достойным мужчиной. Драконом. Ты гнилой, со смердящей тщедушной душонкой. Ты не мужчина и никогда им не станешь!
Я заплакала, а он, опустив голову, ушёл…
… А утром мой мир обратился в руины. Отец даже не вышел проводить.
Карета увезла меня далеко и на долгие годы.
Глава 1
10 лет спустя
— Виола эрч Эмистер, — услышав свое имя, волнуясь, я вышла из длинного, ровного строя девушек и, гордо подняв голову, пошла на возвышение получать заветный документ об окончании учебы — диплом с отличием.
Мне было чем гордиться. Поднимаясь по ступеням, я поглядывала на своих учителей, которые все эти годы поддерживали меня, не позволяли пасть