— Вот. Послушайте лётчика, Сергей Владимирович.
Ильюшин наклонил голову. Инженер, получивший чёткое условие: стрелок обязателен, мотор будет, сроки сдвигаются. Теперь он это встроит в расчёты и найдёт решение. Это он умеет.
— Ещё. По вооружению. Что стоит сейчас?
— Два ШКАСа и два ШВАКа. Плюс бомбовая нагрузка четыреста килограммов.
— ШВАК двадцать миллиметров?
— Да.
— Мало. Броню танка не возьмёт. Нужны двадцать три, ВЯ. Волков и Ярцев работают?
Ильюшин переглянулся со Смушкевичем.
— Работают. Пушка в доводке, серийных образцов нет. Обещают к середине сорокового.
— Заложите в проект. Два ВЯ-23 вместо двух ШВАКов. Калибр двадцать три миллиметра пробивает бортовую броню лёгкого танка. ШВАК нет.
Ильюшин записал. Пушка ВЯ-23, замена ШВАКов. Ещё одно изменение, ещё одна строка в расчётах, ещё один месяц доводки. Но конструктор не спорил: если Сталин знает про ВЯ-23 и её пробиваемость, значит, знает.
— Когда эскизный проект с новым мотором и двумя членами экипажа?
— Если начнём сейчас, к февралю. Рабочие чертежи к лету. Первый полёт, осень сорокового.
— Хорошо. Работайте. АМ-38 я прослежу лично, Микулин получит всё, что нужно. Приоритет.
Ильюшин собрал фотографии в папку. Аккуратно, по порядку, как чертежи в архив. Встал.
— Один вопрос, товарищ Сталин.
— Да.
— Если мы оставляем стрелка, нужно усилить бронирование задней кабины. Сейчас бронекорпус закрывает только пилота и мотор. Стрелок снаружи, без защиты. Если он важен, его нужно прикрыть хотя бы с бортов и снизу. Это ещё семьдесят, восемьдесят килограммов.
— Прикройте. АМ-38 потянет.
Ильюшин кивнул. Что-то мелькнуло в лице. Задача стала сложнее, но и интереснее. Бронекапсула на двоих: такого ещё никто в мире не строил.
Вышел. Смушкевич остался.
— Яков Владимирович. Сядьте ближе. Теперь ваша тема.
Смушкевич пересел к столу. Дважды Герой, Испания и Халхин-Гол за спиной. Тело жилистое, движения точные. Одна рука лежала на столе, вторая на колене. Левую держал на виду, правую после испанского ранения прятал.
— В Польше мы потеряли тридцать шесть самолётов. Из них двадцать два на аэродромах. Не в воздухе, а на земле. Бомбёжка, обстрел, диверсия. Двадцать два самолёта, не сделавших ни одного вылета.
Смушкевич слушал.
— Двадцать два это мало. У нас было превосходство, поляки не бомбили наши аэродромы. Но если представить противника, который бомбить умеет и будет…
Не закончил. Смушкевич прошёл Испанию, знал, что значит потерять самолёты на стоянках. Кондор бомбил республиканские аэродромы именно так: рассвет, налёт, тридцать секунд, и половина эскадрильи горит, не взлетев.
— Товарищ Сталин. Вы говорите о немцах.
Смушкевич понимал, о чём речь.
— Я говорю о любом противнике с сильной авиацией. Немцах, японцах, неважно. Вопрос один: как сохранить самолёты при внезапном ударе по аэродромам?
— Рассредоточение.
Смушкевич сказал это сразу.
— Маскировка. Запасные площадки. В Испании мы это поняли ещё в тридцать седьмом, но там ресурсов не было. Здесь есть.
— Тогда почему аэродромы западных округов стоят впритык к границе, кучно, без капониров, без маскировки?
Смушкевич помедлил.
— Потому что строили по мирным нормам. Близко к границе: быстрее долететь до целей. Кучно: проще снабжать. Без капониров: дешевле. Мирное время, зачем?
— Затем, что мирное время заканчивается одним утром. И тогда всё, что стоит кучно и близко, горит в первый час.
Тишина. Смушкевич смотрел на него тем же взглядом, каким смотрел Шапошников неделю назад. Человек за столом говорил о будущей войне не как о возможности, а как о расписании.
— Мне нужна директива. От вас, как командующего ВВС. Три пункта. Первый: все аэродромы западных округов, провести рекогносцировку запасных площадок. На каждый основной аэродром минимум два запасных, на удалении десять-двадцать километров. Грунтовые, замаскированные, с укрытиями для самолётов.
— Капониры?
— Для начала земляные. Не бетон, бетона и на доты не хватает. Земляной капонир это экскаватор, два дня, и самолёт укрыт от осколков. На каждом аэродроме капониры для всех машин. Не стоянка на открытом поле, где одна бомба накрывает три самолёта, а рассредоточение.
— Это потребует…
— Экскаваторов, рабочих и приказа. Экскаваторы найдём, рабочих тоже. Приказ ваш.
Смушкевич выпрямился.
— Второй пункт. Новые аэродромы строить не у границы. Отнести вглубь, пятьдесят, семьдесят километров от рубежа. Близко к границе только площадки подскока, для дозаправки и перевооружения. Основные базы в глубине, где их труднее достать.
— Авиация потеряет время на подлёт к линии фронта.
— Десять, пятнадцать минут на скорости четыреста. Это цена за то, что аэродром останется цел. Приемлемая.
Смушкевич не спорил. Знал, что десять минут подлёта ничто по сравнению с потерей эскадрильи на стоянке.
— Третий пункт. Учения. Раз в квартал, отработка рассредоточения. По тревоге: перебазирование полка на запасной аэродром за два часа. Кто не уложился, повторяет, пока не уложится.
— Когда начинать?
— Директиву до конца ноября. Рекогносцировку запасных площадок до февраля. Капониры до мая. К лету сорокового все аэродромы западных округов должны иметь запасные площадки и укрытия.
Смушкевич достал полевую книжку. Тонкая, в кожаной обложке, лётная. Писал быстро, крупным почерком.
— Яков Владимирович.
— Да, товарищ Сталин.
— Это не каприз. Я не знаю, когда начнётся война. Может, через год. Может, через два. Но когда начнётся, первый удар придётся по аэродромам. Это дешевле и эффективнее, чем бить по войскам. Уничтожить авиацию на земле, и дальше бомбить без сопротивления. Любой грамотный штабист так поступит.
— Я знаю. Я так делал сам, на Халхин-Голе. Мы разнесли японские аэродромы в первый же день.
Смушкевич сказал это спокойно.
— Вот именно. Теперь представьте, что кто-то сделает то же самое с нами.
Смушкевич закрыл книжку.
— Директива будет к двадцать пятому.
— Хорошо. И ещё одно. По штурмовику. Когда Ильюшин закончит новый проект, двухместный, с АМ-38, с ВЯ-23, его нужно пускать в серию без волокиты. Не два года согласований, а быстро. Подготовьте завод.
— Восемнадцатый, Воронеж?
— Да. Пусть начинают переоснащение под новую машину. Когда чертежи придут, чтобы цех был готов.
Смушкевич встал. Одёрнул гимнастёрку. Походка лёгкая, пружинистая. Лётчик, даже с изувеченной рукой, ходит иначе, чем пехотинец. Вышел.
На столе осталась фотография: Ильюшин забыл один снимок, или оставил намеренно. Тяжёлая машина на осеннем аэродроме, тёмная на фоне серого неба. Горб кабины, короткие крылья, массивные стойки шасси. Некрасивый самолёт. Но под этим горбом броня, а за бронёй два человека.
Глава 23
Выстрелы
22 ноября 1939 года. Москва, Можайское шоссе
Шофёр Ухабов вёл «паккард» ровно, шестьдесят, не больше. Мокрая дорога, ноябрь, фонари