Вечером я долго не мог уснуть. Ворочался, думал о Каракозове, о будущем, о том, как его предотвратить. Арестовать? За что? Он ещё ничего не сделал. Следить? Но как?
— Ваше высочество, — шёпот Ольги вывел меня из раздумий. — Вы не спите?
— Нет, Оленька. Зайди.
Она вошла в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами.
— Я услышала, что вы ворочаетесь. Беспокоюсь.
— Всё хорошо, — сказал я. — Просто мысли.
— О чём?
— О людях. О том, как трудно быть хорошим.
Она села на край кровати.
— Вы хороший, ваше высочество. Самый хороший.
— Не всегда, Оленька. Иногда я думаю такие вещи, что самому страшно.
— Какие?
— Например, что некоторых людей надо убирать, чтобы спасти других. Что иногда зло надо останавливать злом.
Она помолчала, потом сказала тихо:
— Вы не такой, ваше высочество. Вы добрый. Добрые так не думают.
— Добрые так и думают, — вздохнул я. — Потому что они видят зло и хотят его остановить. А останавливать можно только силой.
— Не знаю, — прошептала она. — Я простая, тёмная. Мне не понять.
— Понимаешь, Оленька. Ты всё понимаешь. Просто боишься себе в этом признаться.
Она взяла мою руку и прижала к щеке.
— Не уходите никуда, ваше высочество. Оставайтесь живым.
— Постараюсь, — пообещал я. — Очень постараюсь.
Мы сидели так долго, молча. В камине догорали угли, за окном выл ветер. А я думал о том, что жизнь — сложная штука. И что иногда единственный способ остаться человеком — это делать то, что должно, несмотря ни на что.
---
Новый год встречали в Зимнем. Огромная ёлка, сотни гостей, музыка, шампанское. Я стоял рядом с отцом, принимал поздравления, улыбался, кивал.
— Никса, — отец положил руку мне на плечо. — С новым годом, сын. Пусть он принесёт тебе счастье.
— Спасибо, папа. И вам.
— Ты как? Держишься?
— Держусь.
— Молодец. Я горжусь тобой.
Я посмотрел на него. Ему было сорок один, он был в расцвете сил, красивый, статный, любимый народом. Через двадцать два года его убьют бомбой на набережной Екатерининского канала.
— Папа, — сказал я. — Берегите себя.
Он удивился.
— С чего вдруг?
— Просто. Я вас очень люблю.
Он улыбнулся и обнял меня. Коротко, по-мужски, но тепло.
— И я тебя, сынок. И я тебя.