После присоединения Южного Сахалина к Японии японское правительство предприняло ряд прежде всего финансовых шагов для интенсификации заселения остова Сахалин. В результате к концу 1930-х годов Южно-Сахалинск стал достаточно большим (по дальневосточным меркам) городом с населением свыше 30 тысяч человек. Здесь даже было образовано отделение одного из японских университетов.
В 1945 году возвращённые СССР территории (Южный Сахалин, острова Итуруп, Кунашир, Шикотан и группа островов Хабомаи) начали интенсивно заселяться уже советскими людьми.
Когда Ефремовы прибыли в Южно-Сахалинск, ещё остававшийся японской Тоёхарой (переименован город был 4 июня 1946 года), весь город был деревянным, выстроенным в прагматичном японском духе. Всякое напоминание о присутствии здесь русских за сорок лет было искоренено.
«Мы ничего не знали и о Владимировке, — вспоминает Герберт Александрович, — у нас были совершенно другие заботы».
Учёбу в школе вновь прибывшие старшие Ефремовы, Герберт и Эльвина, продолжили в конце осени 1945 года, когда температура уже упала намного ниже нуля. Школа находилась в противоположном конце города, и ребятишек, к их вящему веселью, возили туда на санях. Первоначально в школе был только один учитель — майор, который уверенно вёл все предметы — от математики до русского языка и географии. В классе вновь удивили маленькие столики и стульчики, оставшиеся от японцев. Класс по своему составу был очень пёстрый: были в нём и переростки, и даже несколько вернувшихся из колонии юношей.
По субботам часто собирались в клубе воинской части, где смотрели появлявшиеся новые и пересматривали старые фильмы: «Весёлые ребята», «Волга-Волга», «Свадьба», «Парень из нашего города», «В шесть часов вечера после войны», «Жди меня», «Беспокойное хозяйство», «Небесный тихоход», «Александр Невский», «Большая жизнь», «Радуга», «Подкидыш»… Смотреть фильмы приходилось из оркестровой ямы перед сценой, высоко задирая вверх головы.
Запомнилось, что в 1946 году кто-то где-то нашёл ящик с японскими сигнальными ракетами вроде бы трёх цветов — белыми, красными и зелёными. Для большинства мальчишек, конечно, это было целое приключение.
Тогда-то и состоялось первое знакомство Герберта Александровича с ракетной техникой: он внимательно изучил и картонные патроны диаметром 20 и длиной 150 миллиметров, и капсюли, и вышибной заряд, и пыжи, и «звёздки»… Помнил он, как готовили эксперименты с патроном и самой ракетой. Потом пошли куда-то за насыпь, посмотрели, чтобы рядом не было маленьких ребятишек — мелкоты, и приступили к пускам.
Можно представить себе удивление военных, когда они увидели в небе японские сигнальные ракеты. Конный военный патруль накрыл «сигнальщиков» достаточно скоро. Расспросили, где нашли, предупредили об опасности при неумелом обращении с ракетой, но никаких оргвыводов, к счастью, не последовало.
Из ровесников по Южно-Сахалинску Герберт запомнил нескольких мальчишек, среди них Юру Федотова, серьёзно увлекавшегося шахматами, разбиравшего партии известных шахматистов Алёхина, Эйве, Ботвинника, с удовольствием и азартом решавшего входившие в моду шахматные задачи и этюды. Ему удалось заинтересовать древней игрой и юного Герберта, но фанатизма и последовательного устойчивого интереса к шахматам, необходимых для достижения высокого результата в любом виде спорта, он не испытывал.
В сентябре 1949 года отца перевели с крайнего востока страны на крайний запад — в Кёнигсберг, ставший в 1946 году Калининградом. Заметим, что с 1938 года, когда Александр Алексеевич получил назначение на Дальний Восток, он ни разу не выезжал в отпуск на запад. Столь напряжённо и даже сурово было то время.
В Калининграде все казалось другим. К тому времени самые тяжёлые раны войны уже удалось залечить — прошло более четырёх лет со дня её окончания. Большинство улиц (но не все) через несколько лет мирной жизни уже приобрели респектабельный вид.
Квартиру отец, ставший к тому времени начальником войсковой разведки корпуса, получил на первом этаже изысканного двухэтажного здания, ранее принадлежавшего местному фабриканту. Дом поделили на четыре семьи. Конечно, это было прекрасное европейское жильё — просторные лестницы, высокие потолки, большие окна. В значительной степени дому повезло, в напряжённых боях за Кёнигсберг в него не попала ни одна бомба, ни один снаряд.
И Герберту Александровичу, и его сёстрам запомнилось, как до слёз расчувствовались пожилой немец и его семья, жившие неподалёку, когда они поделились с ними буханкой хлеба…
В Калининграде Герберт Ефремов учился в старших — 9-м и 10-м классах.
Здешняя школа, бывшая немецкая, сильно отличалась от небогатой южносахалинской и педагогическим составом, и оснащением классов: в кабинете химии — специальная стеклянная посуда, в физическом — магниты и электрофоры, весы с самыми разными гирьками, в географическом — собрание больших физических карт всего мира, в биологическом — скелеты и анатомические модели…
Здесь большинство учеников увидели абсолютно новые для них, никогда ранее не виданные, необыкновенно интересные, даже поразительные вещи.
…Если из своего южно-сахалинского окружения Герберт Александрович запомнил лишь нескольких человек, то калининградских одноклассников помнит практически всех. Помнит, что несколько ребят по окончании школы пошли в авиацию, в летчики, человека два-три — в моряки, четыре-пять человек поступили в местный педагогический вуз. Учился Герберт отлично и уже в начале 10-го класса стал задумываться, в какой институт поступать.
Здесь он познакомился с будущим историком и писателем В. Н. Балязиным, автором десятков художественных, краеведческих, биографических и научных книг, посвящённых истории России, её отношениям с Тевтонским орденом. Он был одним из основоположников изучения истории Калининградского края.
Относительно места учёбы у Герберта сомнений не было: только в прекрасный город — колыбель революции Ленинград, о котором он был так наслышан. Никакого давления, никаких пожеланий со стороны родителей не было. Они знали только, что он учится хорошо, но даже дневник его не проверяли. В последний год учёбы он послал запросы в десяток различных вузов. Почему-то ему хотелось поступить именно в ленинградский институт, в горный или геологоразведочный, но там были жёсткие требования по состоянию здоровья. Рассматривал он и Ленинградский университет, и политех… Но сердце мальчишки покорил Ленинградский ордена Красного Знамени военно-механический институт, рассказ о котором был и на последней, абитуриентской странице «Комсомольской правды», и среди толстой пачки бумаг, присланной с конструкторского факультета Военмеха в ответ на его запрос.
Школу он оканчивал с серебряной медалью, поэтому для поступления на конструкторский факультет института ему требовалось только предоставить нужные документы, пройти медкомиссию и собеседование. Экзаменов отличникам сдавать не требовалось. Герберт приехал в Ленинград — на Обводный канал, оттуда пешком прошёл на 1-ю Красноармейскую улицу, где находился Военмех.
Сдавая документы, он коротко, без напряжения, в течение 10 минут побеседовал с человеком, который его принимал, и в тот же день неожиданно для себя узнал, что принят в избранный