Мы замираем, не желая разъединяться. Он опирается на предплечья, чтобы не давить на меня своим весом. Наши лбы соприкасаются, дыхание смешивается.
— Не знал, что может быть так, — шепчет он. — Что можно чувствовать... это.
Понимаю его без слов. Дело не только в физическом удовольствии, хотя оно превзошло все ожидания. Дело в связи, которая возникла между нами. В уязвимости, которую мы разделили. В доверии.
Ложится рядом, притягивает к себе. Я устраиваюсь в изгибе его тела, как будто это место всегда было создано для меня.
— Там кровь, — замечает он, глядя на простыни.
— Знак моего доверия тебе, — отвечаю я, вспоминая слова из книги.
Он целует меня в макушку, крепче прижимает к себе.
За окнами бушует буря. Чума бродит по улицам деревень. Но здесь, в этой комнате, в этой постели, мы нашли оазис покоя и счастья. Мы открыли друг в друге то, чего не знали раньше — страсть, нежность, готовность отдавать и принимать.
***
Фэйриан уходит перед рассветом — нежно целует меня в лоб, шепчет что-то ласковое. Я не просыпаюсь полностью, лишь улыбаюсь сквозь сон, ощущая его прикосновение. Проваливаюсь обратно в теплые объятия сновидений, где мы снова вместе, где наши тела сплетаются в танце страсти.
Просыпаюсь поздно. Солнечный свет проникает сквозь занавеси — редкое явление в эти дождливые дни. Потягиваюсь, ощущая сладкую боль в теле — напоминание о ночных удовольствиях.
Чувствую себя иной — словно кожа моя стала тоньше, чувствительнее, словно каждый нерв обострился, каждая клеточка наполнилась новым знанием.
Приводя себя в порядок, замечаю следы прошедшей ночи: легкие синяки на бедрах, где его пальцы сжимали слишком сильно; припухшие губы от долгих поцелуев; засос на внутренней стороне груди.
Спускаюсь к обеду, предвкушая встречу. Сердце колотится, когда вхожу в столовую, но там пусто — только слуги, расставляющие приборы.
— Граф Фэйриан еще не спускался? — спрашиваю, стараясь звучать непринужденно.
— Нет, миледи, — отвечает дворецкий с легким поклоном. — Его сиятельство передал, что будет обедать у себя.
Странно. Это не похоже на Фэйриана — пропускать совместные трапезы. Может быть, он тоже устал после нашей ночи? Или... возможно, жалеет о случившемся?
Обедаю в одиночестве, но еда кажется безвкусной. Каждый звук шагов заставляет поднимать голову в надежде, что это он. Каждый скрип двери вызывает трепет. Но он не приходит.
После обеда брожу по замку. Захожу в библиотеку — наше особое место, где все началось — но там пусто. Выхожу в сад, несмотря на моросящий дождь. Поднимаюсь на стену, откуда видно дорогу, ведущую к поселению, но там только черные флаги на домах — знак чумы.
К вечеру беспокойство перерастает в тревогу. Спрашиваю у горничной та отводит глаза, говорит, что господин нездоров, приказал никого не пускать.
Нездоров? Сердце сжимается от страха. В эти дни любая болезнь вызывает опасения.
Жду до ночи. Когда замок погружается в сон, выскальзываю из своей комнаты. Коридоры пусты, лишь факелы отбрасывают тени на каменные стены. Крадусь к покоям Фэйриана. Они в другом крыле, далеко от любопытных глаз слуг.
Останавливаюсь у его двери. Прислушиваюсь к тишине. Стучу сначала осторожно, потом громче.
— Кто там? — его голос звучит слабо, с хрипотцой.
— Это я, Аэрин, — шепчу в замочную скважину. — Открой, прошу.
Тишина, затем шарканье шагов. Но дверь не открывается.
— Уходи, Аэрин, — голос звучит глухо, словно он говорит через ткань. — Я не могу тебя видеть.
— Ты болен? Позволь мне помочь, — мой голос дрожит от волнения.
— У меня жар. Возможно... возможно, это чума, — последнее слово он произносит так тихо, что я едва различаю его.
Холод пробегает по спине. Чума. Та самая болезнь, что опустошает деревни вокруг. Та самая смерть, от которой мы прятались за стенами замка.
— Я не боюсь, — говорю твердо, хотя сердце колотится от страха. — Впусти меня, Фэйриан.
— Нет! — в его голосе столько отчаяния, что я отшатываюсь от двери. — Не могу допустить, чтобы ты тоже... чтобы ты...
Он не договаривает, но я понимаю. Не может допустить, чтобы я тоже заболела. Чтобы я тоже умерла.
— Тогда позволь хотя бы говорить с тобой, — прошу я, опускаясь на пол у двери. — Мы можем быть вместе, даже разделенные стеной.
Слышу, как он тоже садится — тяжело, словно каждое движение причиняет боль. Представляю, как он прислоняется к двери с другой стороны. Так близко и так далеко.
— Мы пропустили одну главу в книге, — говорю я, прижимаясь щекой к холодному дереву. — Ту, что о поцелуях.
— Поцелуях? — в его голосе слышится улыбка. — Мне казалось, мы достаточно поцелуев дарили друг другу.
— Не настоящих, — отвечаю я. — Помнишь, в книге говорилось о поцелуе уст и языков? "Когда губы соприкасаются, а языки переплетаются, душа переходит из тела в тело, и двое становятся одним существом, разделяющим дыхание и сущность..."
Вспоминаю строки по памяти, хотя мы их и не читали вместе. Прочла их украдкой, одна, когда он уже ушел.
— Аэрин, — его голос звучит болезненно. — Прошу, не мучай меня этими образами. Не сейчас, когда я не могу...
— "Вкус любимого остается на губах, как послевкусие самого драгоценного вина, — продолжаю я, не слушая его протестов. — Дыхание смешивается, создавая новый воздух, которым могут дышать только влюбленные. В таком поцелуе заключен истинный смысл близости — не тел, но душ..."
— Прекрати, — почти стонет он. — Я не могу этого вынести.
Замолкаю, прислушиваясь к его тяжелому дыханию.
— Когда болезнь отступит, — наконец говорит он тише, — я поцелую тебя так, как написано в книге. Обещаю.
— Обещаешь? — мой голос звучит как у ребенка, ищущего утешения.
— Клянусь, — отвечает он. — Первое, что я сделаю, когда жар спадет — найду тебя и поцелую так, что ты забудешь, как дышать.
Мы сидим так до рассвета. Разделенные дверью, но соединенные словами.
Рассказываем друг другу истории из детства, мечты, страхи. Говорим обо всем, кроме болезни, кроме страха смерти, висящего между нами.
Когда первые лучи солнца проникают через