— О?
Его взгляд становится дразнящим.
— Ты думала, просто оставишь печенье и улизнешь оттуда, не поздоровавшись?
— О, прости. Ты выглядел занятым, а Хэйвен, казалось, была в полном восторге.
— Определенно была. Сейчас спит без задних ног.
— Это хорошо. Пойдем... — я веду его на кухню, забирая протянутую корзинку. — Как ты узнал, что это мое печенье?
Итан приподнимает бровь.
— Я бы узнал твою выпечку где угодно.
Клянусь, сердце екает от этого.
— На корзинке этикетка, — говорит он. — «Собственность Гарднеров», написано на дне. Твои тетя и дядя — люди основательные, судя по всему.
Я ставлю ее на столешницу.
— Тебе понравилось?
— Хотел бы знать. К сожалению, оно было очень популярным. Но я видел кучу детей, которым печенье, похоже, пришлось по вкусу.
— Да, гостей там было много.
— Слишком много, — Итан снова тянет за воротник рубашки, ставя перед собой бутылку красного вина. — Я весь день ни о чем не говорил, кроме школьных округов и графиков вакцинации. Не хочешь бокал вина и разговор о чем-то, что ни капельки не касается детей?
Я никак не могу устоять перед этим, невзирая на треники, отсутствие макияжа или глупую романтическую комедию, все еще идущую на фоне.
— Могу предложить вариант и получше, — говорю я, тянясь к жестяной банке с печеньем посреди кухонного острова. Снимая крышку, пододвигаю ее к Итану. — Я припрятала немного. Одно для тебя, если хочешь.
Итан долго смотрит на них.
— Когда, ты говорила, возвращаются тетя и дядя?
— В конце августа.
— Есть какой-нибудь способ продлить их поездку? — его глаза искрятся, когда Итан берет одно печенье. — Я мог бы привыкнуть к такому уровню добрососедства.
Я смеюсь. Смех получается прерывистым — и от комплимента, и от маленькой лжи, которая почему-то становится все больше и больше. Всего несколько дней назад она казалась невинной.
— Я посмотрю, что можно сделать, — обещаю я, доставая из шкафа два бокала для вина. — Давай ты нальешь, а я выключу телевизор...
Он так и делает, голос доносится до меня в гостиной.
— Не помню, когда в последний раз смотрел не мультфильм.
— Эй, ну вот, — говорю я. — Снова разговоры о детях. Я думала, ты объявил мораторий.
— И сам же его нарушил, — говорит он. — Какое убожество.
Я запрыгиваю на барный стул напротив.
— Возможно, ты слишком строг к себе.
— Держи, — говорит он, протягивая бокал вина. — Кстати, я оценил твой наряд.
Я бросаю взгляд вниз на свою футболку Вашингтонского Политеха.
— Рада, что тебе пришлось по вкусу, — говорю я. — Не ожидала гостей.
— Прости, что пришел и потребовал компании. Можешь выставить меня за дверь в любой момент.
— Буду знать, — говорю я дразнящим тоном. Прошло много времени с тех пор, как я так флиртовала — и никогда с таким мужчиной, как он. В Итане Картере нет практически ничего, что не наводило бы трепет, от харизматичной манеры общения до безупречно сидящей рубашки. Похоже, он крепко держит жизнь в своих руках. Не жизнь случается с ним — он случается с ней.
Мне бы хотелось чувствовать себя так же.
Итан делает глубокий глоток вина.
— Уже поздно, — признает он. — С моей стороны было самонадеянно вот так врываться.
— Ты не врывался, — говорю я. — Ты постучал.
Он слегка улыбается.
— Тоже верно. Ты и правда студентка инженерного, да?
— Виновна по всем пунктам.
— Давно я не общался со студентами, — говорит он.
Я делаю глоток вина.
— Ты и сам был аспирантом не так давно.
Он фыркает, отводя взгляд. Волосы выглядят еще более растрепанными, чем обычно — будто Итан постоянно запускал в них руку в последние несколько часов. Между бровей залегла складка.
— Ну, прошло добрых десять лет с тех пор, как я закончил.
— Очень продуктивных десять лет.
Он вздыхает, глядя на вино.
— Слишком продуктивных, — говорит он. — Ощущение, будто я прожил три жизни за десять лет.
Я кладу голову на руки, наклоняясь вперед над столешницей.
— Правда?
— Ага. Все это дерьмо, что случилось, компания, дети... — он качает головой и криво улыбается. Почему-то улыбка кажется более настоящей, чем все, что он дарил раньше. Ироничная и искренняя. — Послушай меня. Самосожаление — низшее из чувств.
Я улыбаюсь.
— Ты не жалеешь себя.
— Нет?
— Нет. Ты просто звучишь уставшим.
— В точку. Устал от разговоров со всеми этими родителями, — говорит он, обвиняюще поднимая бокал в мою сторону. — Ты должна была остаться, знаешь ли. Я рассчитывал хотя бы на какую-то беседу, не связанную с детьми.
Смеясь, я киваю на печенье перед ним.
— Придется принять это в качестве извинения.
Итан откусывает кусочек, выдерживая паузу, прежде чем торжественно кивнуть.
— Извинения приняты.
— Хорошо, — я снова опускаюсь на стул и делаю еще глоток красного вина. Оно вкусное — насыщенное и тяжелое. Несомненно, дорогое.
— Итак, — говорит он, и зелень его глаз манит. — Расскажи о своей учебе.
И я рассказываю. Пускаюсь в детали диссертации с одним из немногих людей, которые действительно могли бы это понять, и прихожу в восторг, когда он задает толковые вопросы. Итан Картер слушает меня. Итан Картер дает советы. Момент из разряда «ущипните меня».
Мы оба уже изрядно приложились ко второму бокалу вина, когда он с улыбкой качает головой.
— Так значит, Гарднеры все это время прятали от меня талантливого системного инженера. Кто бы мог подумать?
Эти слова согревают меня.
— Кто бы мог подумать, что ты их сосед?
— И впрямь, — говорит он, глядя на свои руки, лежащие на столешнице. На левой нет обручального кольца. — Последние несколько лет я был не очень-то хорошим соседом. Времени не было.
— Те самые три жизни за десятилетие?
— Именно.
Без жидкой храбрости я бы никогда не решилась спросить то, что спрашиваю следом.
— Я не могла не заметить... ты растишь девочек один?
Он кивает, все еще глядя на вино.
— Да. С неоценимой помощью Марии, конечно, и моей матери. Но их матери в кадре, считай, нет.
— Мне жаль, — говорю я.
Но Итан лишь фыркает.
— А мне уж точно нет. Я в восторге от того, что больше не женат.
— Так все плохо, да?
— Так плохо, — соглашается он. — Но я получил двух замечательных детей в придачу, так что не могу найти в себе сил о чем-то жалеть.
Я поднимаю бокал, встречая его тяжелый взгляд. Есть еще кое-что, о чем Итан умалчивает — и в глазах не совсем отсутствует горечь. Но я улыбаюсь, желая поднять ему настроение.
— За отсутствие сожалений, — говорю я.
— За отсутствие сожалений, — соглашается он, и наши бокалы соприкасаются с мягким звоном. — И добро пожаловать в Гринвуд.
То как он это говорит, позволяет