Вообще-то класс у них получился интересный. Парней мало, да, но, как сказала Кашемирова (Богдан нечаянно подслушал), «на любой вкус». Кроме самого Богдана, вечного бодрячка Семёна и Седова, считающего себя пупом земли, в списках значились: молчаливый улыбчивый Самир, задумчивый Коля, баскетболист Макар, гитарист Никита и один новенький по имени Елисей, которого быстро прозвали Королевичем. Кличка, честно говоря, звучала несколько издевательски, потому что Елисей был невысоким пухлым парнем с шарообразной белобрысой головой и маленькими круглыми ушами, делающими его похожим на медвежонка. Вообще, о парнях можно было бы рассказать много всякого – характерные черты имелись у каждого.
С девчонками сложнее. С ними вообще сложно, а когда их в классе семнадцать штук, то есть человек, поди разберись, что та или иная собой представляет. Ну, положим, Василису ни с кем не спутаешь. Ещё со дня собеседования Богдан запомнил Полину, которая по-прежнему пищала от восторга после каждого урока литературы и пела Марте дифирамбы. Кашемирова – тоже тот ещё фрукт. Её настоящую фамилию, кажется, уже даже учителя забыли, то и дело путали. Ей и в аттестат, наверное, кличку впишут, а после восемнадцати она и в паспорте поменяет «Кашеварову» на «Кашемирову».
Ещё четырнадцать особ женского пола Богданом были мысленно поделены на три неравные части: восточная сказка, русская народная сказка и остальные. В самую малочисленную «восточную сказку» попали Наиля и Сáфия. Сáфия, как и Елисей, была новенькой, и первое время ей приходилось всем объяснять, что зовут её именно Сáфия, через «а», и что ударение падает на первый слог. И пока все не привыкли, кто-то из учителей даже попытался исправить имя на тетради.
Ко второй группе Богдан отнёс Ульяну, Марфу, Ярославу и Руслану (которую Семён за глаза называл не иначе как «Руслана и Людмил»). Формально туда же можно было записать и Василису, прекрасную и премудрую, но она ни в какие рамки не помещалась.
В третьей группе оказались две Наташи, Алёна, Таня, Соня, Олеся и Настя. Самые обычные девчонки, очень разные и одновременно похожие друг на друга. Да, была ещё одна – Ира, тоже новенькая и, возможно, потому вечно какая-то испуганная.
Вся эта сборная солянка поначалу, конечно, кипела и бурлила, словно в забытой на плите кастрюле. Кто-то с кем-то ссорился, кто-то кого-то сторонился, кто-то распускал слухи или плёл интриги. Но постепенно всё успокоилось благодаря двум людям – Василисе и Марте.
Василиса просто была. Улыбалась, разговаривала, отвечала на вопросы – важные и пустяковые, утешала и подбадривала, если надо. И словно принимала в свою тёплую орбиту каждого.
А Марта оказалась не просто интересным человеком, но и нетипичным, каким-то совершенно неправильным учителем.
Во-первых, она рассказывала о писателях и литературных героях так, словно была с ними знакома. Никаких пафосных речей о «великом русском писателе, который отразил, понял, предвосхитил». То есть она не спорила, что Гоголь, Пушкин, Толстой и остальные – великие. И все правильные формулировки они в учебниках, конечно, читали, потому что призрак ЕГЭ маячил на горизонте, как неубиваемый зомби. Но Марта умела смотреть на писателей не как на памятники, а как на живых людей, не стеснялась рассказывать об их пороках и человеческих слабостях: этот проигрался в карты, тот сошёл с ума, третий был не всегда порядочен с женщинами.
Персонажи книг и пьес были для Марты словно коллеги, соседи, друзья и подруги. «Я бы такому даже руки не подала, – говорила она и морщила нос, как от неприятного запаха. – А вот у этого могла бы попросить совета в сложной жизненной ситуации. А вы? С кем бы хотели поговорить? Кого пригласили бы на день рождения? А на свидание?»
Во-вторых, Марта всё время извинялась: «Простите, но сначала я предлагаю поговорить об этом», «Извините, но думаю, нам придётся повторить прошлую тему», «Прошу прощения, но с заданием вы справились не очень хорошо». Это было непривычно и удивительно, но неуверенность Марты странным образом добавляла взрослости и уверенности её ученикам, почти всем. Было всего два исключения: всё тот же Седов, из которого самоуверенность и раньше лезла через край, и новенькая Ира, на которую почему-то не действовало обаяние Марты. Эта самая Ира бледнела, когда к ней обращались с вопросами, запиналась, когда на них отвечала, и почти теряла сознание, если её вызывали к доске. В конце концов Марта перестала спрашивать её устно, а разрешила отвечать письменно и даже приносить готовые эссе из дома.
Именно из-за Иры и её робости Василиса вдруг показала себя с абсолютно неожиданной стороны. Перед очередным уроком литературы Ира прошла к своей последней парте, достала оттуда листок с эссе и тихим ходом направилась к учительскому столу. Она всегда ходила в мягкой обуви без каблуков; передвигалась неслышно, словно её пугал даже звук собственных шагов; она и в самом тесном пространстве умудрялась проскользнуть между одноклассниками так, чтобы никого не задеть. Но в тот раз у неё не получилось: посреди прохода возник Седов. Сначала выставил из-за парты ногу, а потом поднялся во весь рост и сказал с издёвкой в голосе:
– Что, Ирочка, несёшь свою новую бумаженцию? Отлично устроилась, хочу тебе сказать. Мы тут на уроках головы ломаем, из кожи вон лезем, цитаты заранее учим, а ты дома, значит, кропаешь тихонечко, чаёк попиваешь, бутеры лопаешь. И пользуешься чем хочешь – хоть гуглом, хоть учебниками. Я бы тоже мог изобразить из себя убогого, сказать, какой я бедный-несчастный, – последние слова Седов жалобно пропищал, видимо изображая Иру.
Он говорил громко, будто напоказ, и, даже глядя на Иру сверху вниз, всё равно умудрялся держать голову прямо. И всё это было так противно, так несправедливо и жестоко, что в классе стало тихо, а кто-то из девчонок (кажется, Кашемирова) потрясённо выдохнула «Ну ты, Седов, и…». Богдан, набрав побольше воздуха, шагнул вперёд, чтобы сказать Седову пару ласковых, а то и вмазать по наглой морде (хотя в последний раз он дрался ещё в детском саду). Но не успел.
Василиса, непонятно как, вроде не касаясь ни Игоря, ни Иры, отодвинула их друг от друга, спрятала одноклассницу у себя за спиной и, глядя Седову прямо в лицо, начала говорить – вполголоса, размеренно и спокойно:
– Игорь. Не надо. Может, ты даже не понимаешь, что делаешь и как это выглядит. Даже наверняка не понимаешь. Но всё равно не надо. Когда-нибудь – через год, два, десять лет – тебе станет очень стыдно. Но ты уже ничего не сможешь исправить. Не надо. Слышишь?
Через пять минут, когда прозвенел звонок и в класс вошла Марта, все уже были спокойны: сидели на своих местах,