А место он занял отличное. Куда ни смотри – на доску, на учительский стол, в окно, – Василиса всегда в поле зрения. Иногда виден только затылок, но чаще – профиль: высокий лоб, прямой нос, ресницы, губы… Волосы, кажется, стали короче. Или только кажется? Может, просто по-другому заплетает косы? За лето она загорела, повзрослела и вроде бы похудела, но последнее не факт – у девчонок многое зависит от одежды. Богдан, кстати, так и не узнал, где она пропадала всё лето. У него, казалось, уши шевелились, как локаторы, когда на переменах он прислушивался к болтовне одноклассниц. Но ничего полезного так и не узнал.
Один раз, примерно в середине сентября, Богдан, торопясь с перемены, чуть не налетел на Василису в дверях кабинета физики. Носом, губами, всем лицом он почти уткнулся в её волосы, уложенные в замысловатый узел, испугался и обрадовался одновременно, замер, вдохнув исходящий от неё запах – какие-то весенние цветы и уютное тепло, как от только что выглаженной одежды. «Вася, чего застрял?» – забасил сзади Семён и ощутимо пихнул его в спину. И если бы Василиса к тому времени не сделала шаг вперёд… На зверское выражение лица Богдана, когда тот обернулся, Семён отреагировал испуганным «да ладно, ладно, чего ты». А Василиса спокойно прошла на своё место и оттуда улыбнулась.
Они уже давно знали имена друг друга. Они говорили «привет» при встрече. Один раз в паре проводили опыт по химии. Но для неё это, кажется, ничего не значило. Одинаково ровная и приветливая со всеми, она никого не выделяла ни в плохом, ни в хорошем смысле.
Богдана это и восхищало, и расстраивало. Больше расстраивало, если уж начистоту. Если б Василису не дёргали все подряд, не приставали с разговорами, если бы она не была такой нужной всем и каждому, у него, наверное, было бы больше шансов стать к ней чуть ближе. Пусть бы её кто-то обидел – и Богдан встал бы на защиту. Если б она чувствовала себя одинокой – он бы составил ей компанию. Если бы у неё обнаружились хоть какие-то проблемы с учёбой, например с математикой или информатикой, он бы предложил помощь. Но у неё всё было хорошо. Всё хорошо! На уроках пятёрки, на перемене – круговерть из желающих пообщаться. Только после школы она всё так же ходила домой одна. И Богдан, которому как минимум два дня в неделю было по пути, так ни разу и не решился догнать её, предложить проводить, донести тяжеленный рюкзак и, может быть, наконец разгадать тайну трёх маршрутов Василисы.
Он злился на себя, на ситуацию и однажды, вернувшись с перемены, с такой силой долбанул кулаком по своему столу, что Семён подпрыгнул и посмотрел на него, как на психа. А всё потому, что в холле у окна рядом с Василисой стоял Седов и разговаривал с ней. Просто подошёл и начал беседовать, как будто она самая обычная девчонка, вроде Кашемировой! Сам Богдан всё искал повод спросить Василису о чём-нибудь, что-то рассказать – и не находил. Тогда ему пришёл в голову самый простой и, возможно, единственный доступный способ: он будет угощать её чем-нибудь вкусным. О, это он умеет, как никто другой! Ни одно магазинное печенье не могло сравниться с тем, что пёк Богдан. Выпечка из школьной столовой в подмётки не годилась его мягким и ароматным кексам. И уж конечно, тот, кто хоть раз попробовал торт, сделанный Богданом, даже смотреть не стал бы на химические пирожные из кондитерской рядом с одним из Василисиных домов. Но торты было бы неудобно есть в школе, поэтому он решил сосредоточиться на печенье – песочном, творожном, заварном, апельсиновом, шоколадном, ещё чёрт знает на каком. Он купил большой пластиковый контейнер, в котором помещалось килограмма полтора, и таскал его в школу по два раза в неделю. На большой перемене выставлял на свою парту или на учительский стол и приглашал всех угощаться:
– Налетайте, народ. Нам с мамой вдвоём всё равно столько не съесть.
Важно было говорить всё это спокойным, почти равнодушным тоном. А ещё важнее – проследить, чтобы Парамонов и другие такие же ненасытные не вздумали заграбастывать выпечку горстями.
– Семён, а ну убери свои грабли! – Кашемирова шмякнула Парамонова по затылку, но он, кажется, не обиделся и, чавкая, протянул руку за ещё одним печеньем. – Да уйди ты, кому говорю! Остальным тоже хочется! Вон Юрченко пока ни одного не попробовала. Васька, тебе принести? А то тут всякие расхватают сейчас, как будто три дня не ели. А вообще, Богдан, если твоя мама будет поставлять нам мучное в таком количестве, то в конце года я в дверь не пролезу!
Эта сцена повторялась с небольшими вариациями каждый раз. И почти никогда Василиса не подходила к столу сама, словно ждала, что кто-то другой вспомнит о ней, и предложит, и поднесёт, как королеве, может, даже с поклоном. Но, скорее всего, Богдану так только казалось. Может, она просто не любила сладкое? Ну что-то же ей должно понравиться?! Хоть когда-то, хоть что-нибудь, хоть немного! Богдан, как прóклятый, перелопачивал кулинарные сайты, выискивая новые рецепты. Безе, курабье, имбирное, миндальное, печенье с грушей, курагой, изюмом, сушёной клюквой – списку не было конца.
– Слушай, Васильев, а почему ты ни разу не приносил ничего с кокосом? – Кашемирова засунула в рот очередное печенье и подмигнула Василисе. – Вот Васька тоже наверняка любит с кокосом, а ты почему-то не приносишь.
Богдан вздрогнул. Неужели Кашемирова поняла, что Василиса ему нравится? Так ведь девчонки говорят: «Он мне нравится»? Идиотское какое слово. Нравиться могут кроссовки, или джинсы, или телефон. Школьный предмет может нравиться. Книга, фильм – да что угодно! Но человек? Разве это слово передаёт постоянное желание смотреть только на неё, слушать только её голос, чувствовать её запах? Разве так называется эта зацикленность, похожая на помешательство?
– Не знаю, – он растерялся, – я не очень люблю кокос, поэтому ни разу… не попросил маму такое испечь.
– Наташа, – Василиса улыбнулась, – мама Богдана нам ничего не должна. У тебя, кстати, крошки на губах остались. Дать салфетку?
Кашемирову никто не называл Наташей, разве что учителя. А Василиса – только так. Своё имя позволяла коверкать как угодно и не обижалась, но остальных всегда звала по имени. Ясно, что своих бывших одноклассников она давно