За неделю до назначенной даты на очередном субботнем занятии Марта торжественно объявила:
– Мои дорогие, я уверена, что мы готовы. Остались только мелочи вроде афиши, которую нужно повесить в школе. Но это мы успеем точно, да, Руслана? Все помнят, что премьера у нас в следующую субботу? Но сначала, в пятницу, у нас будет генеральный прогон. В больших театрах это даёт возможность пригласить на спектакль самых близких, самых дорогих вам людей – друзей, родственников. Приходят туда и журналисты, но нам с вами интерес прессы ещё нужно заслужить. Так вот, я предлагаю каждому из вас выбрать одного, максимум трёх человек – тех, кто станут нашими первыми зрителями. Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы эти люди были доброжелательными, умели аплодировать и громко кричать «браво».
На генеральный прогон Богдану хотелось пригласить только одного человека – Шабрина. Но если он так и не пришёл в театр и даже не ответил на сообщение с адресом, то каковы шансы, что Мишка захочет смотреть спектакль? Он решил посоветоваться с Василисой, и та, ни на секунду не задумавшись, сказала:
– Конечно, позови его.
– А если он не придёт?
– Ну, значит, не придёт. А ты ещё раз позови. И ещё, и ещё. Потому что если тебе человек… дорог, то нельзя сдаваться. Ты так умеешь, я знаю.
И Богдан решился. Написал Мишке в мессенджере, а потом поймал его на перемене.
– Видел сообщение? – Богдан пялился на Мишкино ухо, потому что в глаза было смотреть страшно.
– Видел, – Шабрин не собирался облегчать Богдану задачу, отвечал односложно и только на заданный вопрос.
– Придёшь?
– А тебе это надо? – Шабрин поймал взгляд Богдана и не отпускал. И было что-то в Мишкиных глазах такое, что Богдан, почти не раздумывая, кивнул и коротко ответил:
– Надо.
– Ну раз надо, значит, приду. – Мишка пожал плечами и уже сделал шаг в сторону, но потом остановился: – Слушай, видел тебя с этой… С Юрченко. Вы, смотрю, спелись. Васильев и Василиск, да?
Богдан вспыхнул и только собрался сказать Шабрину, чтоб не лез не в свои дела, как тот добавил:
– Так это ты, получается, ради неё к гуманоидам, да? А чего не сказал? Я бы понял.
В день генерального прогона театр «Хамелеон» в полном составе собрался в подвале за три часа до начала. Нервничали все, но по-разному. Парамонов травил анекдоты, над которыми никто не смеялся. Полина носилась из угла в угол и проверяла то, что никакой проверки не требовало. Кашемирова без конца повторяла начало своего текста и достала всех так, что из разных углов то и дело доносилось «Наташ, заткнись уже, а?». Марта на вид была самой спокойной, но говорила быстрее и извинялась чаще, чем обычно.
Василиса тоже, кажется, переживала, но по ней этого было не видно совсем. Она улыбалась, подбадривала, наливала чай – в общем, вела себя как Василиса. Когда была дана команда идти переодеваться и наносить грим, Богдан успел шепнуть ей: «Не бойся, я тут, недалеко, буду на тебя светить». Она засмеялась, схватила его за руку, затащила в закуток за «Одиночеством» и чмокнула в щёку. А после, не дав ему опомниться, убежала в дальний угол, где оборудовали гримёрку и костюмерную.
Сначала одевали и гримировали девчонок, потом парней, и Богдан смотрел издалека на взъерошенного Парамонова в пижаме и в тапках в виде оленей, на Кашемирову с двумя девчачьими хвостиками на голове и на остальных актёров. В какой-то момент мелькнул кто-то в длинном белом платье и с распущенными волосами, и Богдан не сразу понял, что это Василиса.
За пять минут до начала в зал пустили приглашённых. Шабрин вошёл одним из первых. Вообще, зрителей было немного, всего человек тридцать, но от того, с каким любопытством они оглядывались по сторонам, как придирчиво выбирали себе места, как сдержанно переговаривались, Богдан вдруг тоже задёргался, хотя до этого был совершенно спокоен.
Ровно в семь часов из предбанника раздался звонок, как в настоящем театре. Потом кто-то повернул рубильник на входе, верхний свет медленно погас, и через секунду зазвучала музыка – торжественные, печальные аккорды, которые постепенно умолкали, и одновременно с правой стороны разгорался свет, обрисовывая силуэты двух фигур: высокой, корявой, пугающей и небольшой, в мешковатой пижаме и с двумя торчащими хвостиками.
– Когда я была маленькой, была очень смелой. Мама так говорит. Ничего не боялась. Могла к незнакомому человеку подойти, обнималась с собаками на улице – любыми, даже с очень большими. А потом я потерялась. В магазине. Ушла куда-то за стеллажи, смотрю – мамы нет. А вокруг люди. И все чужие. Я спряталась между контейнерами и просидела там очень долго. Тогда мне казалось, что год или, может, десять лет. Меня, конечно, нашли и даже не ругали. Мне тогда было всего пять, я даже плохо помню тот случай. Но когда вокруг много людей, мне страшно. Очень-очень страшно. И мне нужно, чтобы в этот момент меня кто-то крепко держал за руку. И не выпускал. Не выпускал!
На последних словах музыка становится громче и откуда-то из темноты, из-за причудливо освещённой, почти зловещей скульптуры из металла возникает фигура в белом – такая тонкая, что кажется призрачной. Фигура медленно, но легко, словно паря над полом, проходит к только что говорившей девочке, протягивает руку…
Богдан так засмотрелся, что чуть не забыл о своей работе. Но вот уже свет гаснет в этой части сцены и разгорается с другой стороны.
Кровать или что-то похожее, чёрная тень, нависающая над нею. Собака? Волк? Безликая нечисть, непредсказуемая и опасная? На кровати сидит мальчик, укутанный в одеяло. Видно только лицо, и то не полностью. Стихает музыка, звучит голос:
– Я темноты боюсь. Не всегда. Смешно, правда? Не всегда. Но если ночь, и совсем безлунная… Раньше напротив моего окна был фонарь. А когда ремонтировали дорогу, столб с фонарём снесли. И если безлунная ночь и сильный ветер, то за окном – чёрная бездна. У меня под подушкой всегда лежал фонарик. Но потом мама нашла его и забрала. Она и телефон на ночь забирает, говорит, что от него бывает рак мозга. Я лежу, за окном темно, и кто-то стучит в стекло. Тук-тук. Слышишь? Тук-тук, я здесь. Тук-тук, не спрячешься, не спрячешься, не спрячешься…
И снова рокочут, раскатываются отдалённым громом тревожные аккорды и движется через сцену фигура в белом, ведя