Василиса вздохнула так глубоко, что Богдану на секунду показалось, что она сейчас захлебнётся воздухом, и он взглянул на неё с тревогой. Но она уже продолжала:
– А потом они стали за меня соревноваться. Кто лучше воспитывает. Кто вкуснее кормит. Кто купил самое красивое платье. И спрашивали меня: какое платье лучше, какая конфета? кого ты больше любишь? Если мамы не было рядом, я говорила папе, что его конфета вкуснее. И наоборот. Потому что не хотела их расстраивать. А если они спрашивали вдвоём и одновременно, то я плакала. Тогда они перестали ссориться при мне, но их бесконечные злые разговоры были слышны даже из-за закрытой двери. Потом они развелись, но это ничего не изменило.
Василиса опять замолчала, взяла с пола стакан, попила. И снова села ровно, только теперь протянула руку в его сторону, нащупала его ладонь и крепко сжала.
– Они никак не могли разъехаться. Каждый хотел двухкомнатную квартиру и меня. Но из трёшки никак не получалось сделать две двухкомнатные. И мы продолжали жить втроём, каждый в своей комнате. Я ходила в гости то к маме, то к папе, и они продолжали за меня соревноваться. А потом бабушка сказала: хватит. И продала свою большую квартиру и дачу, а родители продали свою и купили три двушки в одном районе. Они поделили квартиры, а заодно и меня. Как конфетку, на троих. Но ты это знаешь, правда? – Она впервые с начала разговора повернулась к Богдану. – Я знаю, что ты за мной следил. Не сразу поняла, только когда мы начали учиться в одном классе. Подумала: где я видела этого парня, кроме школы? И догадалась.
– Ты извини меня, ладно?
– Да что ты! – Она улыбнулась, и Богдан обрадовался: улыбка была почти обычная, почти совсем такая, как всегда. – Ты же ничего плохого не сделал. Ну плёлся где-то позади. И что?
– Я сначала никак не мог понять, что ты ходишь по трём разным адресам. Думал, просто в гости.
– Трудно представить, что у кого-то может быть три дома сразу, да? У меня есть своя комната в каждой из квартир – в маминой, папиной и бабушкиной. Кстати, бабушка согласилась продать свою квартиру только при одном условии: чтобы три дня из семи я проводила у неё. И это лучшие дни недели. Ты это, наверное, тоже понял.
– Слушай, ну комната – это ладно. А одежда? А учебники? – Богдан пытался представить себя на месте Василисы и не мог.
– Одежда тоже разная. Мне кажется, это заметно. Тетради таскаю с собой, а учебники – по комплекту в каждой квартире. Конечно, приходится очень внимательно следить, чтобы нечаянно в одном доме не оказалось два одинаковых учебника, но я уже привыкла. А знаешь, – она вдруг оживилась, – у них даже мебель разная, и еда, и посуда – вообще всё! Мне иногда кажется, что они договариваются между собой. Говорят: я покупаю только оливковое мыло, а ты – только яблочное. До смешного доходит. У папы из фруктов бывают апельсины, мандарины и больше ничего. Если хочешь яблоко или банан, нужно или купить себе и съесть где-нибудь не дома, или ждать, когда пойдёшь ночевать к маме. А у мамы всегда что-нибудь с авокадо. Салат с авокадо, бутерброд с авокадо, паштет – и тот с авокадо. Я его когда-то терпеть не могла, а теперь, кажется, даже полюбила. Правда. – Она усмехнулась, но как-то грустно.
– А у бабушки? Тебе там хорошо?
– Бабушка как раз единственная, кто спрашивает, чего я хочу, но у неё тоже свои вкусы. И она уже старенькая. Поэтому я ей говорю, что мне нравится как раз то, что она покупает и готовит.
– Ты меня прости, пожалуйста, – решительно сказал Богдан, – но ты не думала, что твои родители… как бы это сказать? Ну, не совсем нормальные. Извини, ладно?
– Думала, сто раз думала. Но не похоже. Во всём остальном они такие же, как все. И только в том, что касается меня…
После длинной паузы Богдан сказал:
– Насколько я знаю, после какого-то возраста ребёнок сам может выбирать, с кем ему жить. Может, тебе попробовать как-то с ними договориться?
– Да, по закону так можно. Но я бы согласилась постоянно жить только у бабушки, а туда они меня точно не отпустят.
– Не знаю даже, что сказать. – Богдан осторожно забрал свою руку у Василисы, размял пальцы, снова коснулся её ладони. – Силища у тебя, как у какого-нибудь рестлера.
– Это я просто нервничала, – она повернулась к нему и улыбнулась. – Но сейчас уже всё хорошо. Пойдём домой? Поздно уже, бабушка волноваться будет.
Они убрали посуду, оделись, выключили свет и хором считали обороты ключа, закрывая двери. И болтали – в этот вечер, и в понедельник после школы, и во вторник, и в среду. Каждый день Василиса что-нибудь рассказывала о себе:
– Папа требует, чтобы я была идеальной. Во всём. Идеально училась, говорила, ходила, выглядела. И никто не должен заподозрить, что я не такая. А мама говорит, что я и так идеальная, но у них разные представления об идеале. И вот что странно: сначала я боялась расстроить только родителей, а теперь стараюсь не расстраивать всех подряд, даже продавцов в магазине. Это же странно, правда? Но я не понимаю, что с этим можно сделать. А знаешь, почему я не обижалась, когда твой друг Миша называл меня Василиском? Мне это даже нравилось. Сказать, почему? Потому что он тоже состоит из трёх частей: голова петуха, хвост змеи, туловище и глаза жабы.
Василиса смеялась, показывала ему язык, потом вспоминала что-нибудь ещё из своей жизни и говорила, говорила, говорила. И Богдану казалось, что он – первый человек, который готов её слушать.
Наверное, они бы только и делали, что разговаривали, но подготовка к премьере вышла на финишную прямую. Декорации стояли на своём месте и выглядели потрясающе; стулья из актового зала за несколько ходок привёз на своём джипе папа Сáфии; саундтрек был написан и сведён; костюмы подогнаны по размеру и отглажены. На днях Ира ругалась с Парамоновым, который до сих пор не принёс себе тапки: «Босиком будешь играть? Я не против, но не забывай, что пол в подвале бетонный».
И даже самая сложная (по мнению Богдана) часть, а именно световая партитура, была отработана идеально. Отец не обманул. Тогда, возле подвала, он внимательно выслушал, в чём проблема, пообещал помочь и в следующую субботу привёз кучу оборудования и проводов. Провозились они