– Да постойте же! – Марта вдруг почти закричала. – Вы спрашивали о своей дочери, и я должна вам сказать о ней нечто очень важное!
– Да? – Юрченко, судя по звукам, всё же остановился и обратил внимание на Марту. – Слушаю вас.
– Она… Знаете, она потрясающая. Очень умная, очень тонкая девочка. И прекрасно воспитанная. Когда вы вошли, я сразу поняла, что вы её отец! Ведь далеко не каждый может привить ребёнку…
От слов Марты Василиса вдруг покраснела и спрятала лицо в ладони, а её отец только поддакивал и странно крякал, видимо от удовольствия. А Марта всё громоздила любезности, вываливала на Юрченко один комплимент за другим и, судя по голосу, уже начала уставать. Но тут наверху заскрипела и хлопнула входная дверь, потом раздались шаги и знакомый, немного ворчливый голос произнёс:
– Надо же было забраться в такую дыру, а? Еле нашёл этот ваш театр. Здравствуйте. А почему никого нет? Разве трудно дождаться, как договорились?
Богдан убрал руку с плеча Василисы, успокаивающе кивнул ей, шепнул «не бойся», с трудом поднялся на затёкшие ноги и вышел из-за «Одиночества» навстречу отцу.
Они простояли на улице минут десять. Юрченко, одновременно довольный похвалой его семейству и возмущённый опозданием одного из представителей родительского комитета, наконец ушёл, сказав напоследок: «Будьте здоровы. И не забывайте: главное – безопасность». Марта, поздоровавшись с отцом Богдана, извинилась и сказала, что у неё разболелась голова и ей срочно нужно выпить таблетку, а Богдан под этим предлогом сумел уговорить отца уйти и вызвался проводить его до остановки. Когда входная дверь тяжело бухнула за их спинами, необходимость изображать чрезмерную вежливость и доброжелательность пропала, и Богдан, согнав с лица искусственную улыбку, сказал с тяжёлым вздохом:
– Пап. Ну ты-то зачем сюда пришёл, а?
Отец, ошарашенный такой переменой, не возмутился, а растерянно ответил:
– Да мама мне все уши прожужжала о том, что у вас театр, что тебе там нравится и вообще. А потом в родительском чате начали обсуждать, что за театр, а всё ли там в порядке и что нужно сходить посмотреть. Ну я и вызвался. А что? Чем ты, собственно, недоволен? – оправившись от удивления, он вернулся к привычному ворчливому тону. – Как, значит, деньги нужны – так будьте любезны, звоним отцу. А как поговорить, рассказать, как жизнь, и спросить, как дела у отца, так…
– Да всем я доволен! – Богдану (который только и думал, что о Василисе и её отце, не вызывающем никаких чувств, кроме брезгливого удивления) в этот момент больше всего хотелось заорать. Но невдалеке шла за руку с бабушкой маленькая смешная девочка, пушистый помпон на её шапке подпрыгивал, и от этого или от тонкого голоса, который старательно выговаривал «бабуля, бабуля, смотли, эта масына называется мусалавоз!», у Богдана вдруг защипало в глазах, сдавило горло, и он продолжил злым свистящим шёпотом: – Доволен! Всем без исключения! Тем, что ты меня всё время попрекаешь деньгами. Тем, что, когда звонишь маме, сразу начинаешь спрашивать, в чём я провинился, чтобы потом читать мне мораль. И что, когда у меня происходит что-то хорошее, я не звоню тебе! А когда у меня что-то не получается, я не обращаюсь к отцу-инженеру, а иду к нашему физику, которому тоже на меня плевать, но он хоть не делает вид! Я счастлив и доволен, слышишь? Очень, очень доволен!
– Так, – тон отца был спокойным и деловым, – что у тебя не получается и зачем ты ходил к физику?
Когда Богдан вернулся в подвал, Марта стояла в предбаннике с пальто в руках, и вид у неё был очень усталый.
– Богдан. У тебя всё нормально? Ну ладно. Какой сегодня тяжёлый день, правда? Хорошо, что он уже заканчивается. Но я не знаю, что делать с Василисой. Она сидит там и не хочет уходить. Ни в какую. Сидит за железякой и, кажется, плачет. Я попыталась её как-то… утешить, но она очень вежливо попросила дать ей немного времени. Что делать-то будем?
– Марта Валентиновна, я сейчас вас попрошу. И вы, пожалуйста, разрешите, ладно? Это очень важно. Можно мы побудем тут ещё немного? Я вам обещаю, всё будет хорошо. Мы поговорим, Василиса успокоится, и я провожу её домой.
– Ну хорошо, – Марта растерянно потёрла лоб, – сколько вам нужно времени? Полчаса хватит? Я тогда подожду в супермаркете, там есть небольшой кафетерий. А ты потом мне позвонишь, ладно? Я приду и закрою подвал.
Богдан кивнул, и Марта стала подниматься по лестнице. Но с полдороги вернулась, нашарила в сумке связку с тяжёлым металлическим брелоком и протянула её Богдану.
– Да какого чёрта? Посижу, подожду, вернусь… Сами закроете, да? Нижний на три оборота, верхний – на два. Не забудьте выключить свет. И напиши мне, дважды: когда проводишь Василису и когда сам вернёшься домой.
Сначала он заварил чай. Потом помог Василисе выбраться из укрытия. Встала она с видимым усилием, двигалась медленно и, казалось, через боль, как очень старый человек. Это было… страшно. Но Богдан не подавал виду, ему хотелось верить, что Василиса не замечает ни его страха, ни удивления, ни жалости к ней, которую нельзя было показывать, – он был уверен, что нельзя. Поэтому старался не суетиться, а просто ходил туда-сюда и проговаривал вслух каждое своё действие: не хочешь на стул – и правильно, я тогда подушки принесу, на них удобнее, я вот тут внизу положу, смотри, какая красивая, удобная, мягкая, это тебе, садись, а вот чай, давай сюда поставим… И только потом он принёс подушку для себя, бросил её на пол и сел – не напротив Василисы, а рядом, но не касаясь её даже рукавом толстовки. Так было правильно.
Она взяла стакан, поднесла ко рту, хлебнула, зашипела, будто обожглась, хотя Богдан заранее проверил, чтобы было не горячо. Не зная, что говорить и делать дальше, он забормотал что-то вроде «прости, прости, а если ты не хочешь говорить, то можем просто помолчать», но она почти выкрикнула: «Я хочу!» В голосе прозвучали слёзы, и Богдан снова испугался, потому что совершенно не представлял, как её утешать. Но через несколько минут она заговорила совсем спокойно, будто продолжала разговор, начатый задолго до этого неожиданного и полубезумного вечера:
– Сначала они просто ссорились, говорили друг другу гадости, швырялись вещами. Я была маленькая и не понимала, что происходит. Но заметила: если сказать что-нибудь смешное или милое, они перестают кричать. И я стала делать так всё чаще и чаще, потому что они всё чаще и чаще ссорились. А потом это перестало помогать. Ну, почти.