Не говоря ни слова, он отстраняется, но лишь на миг, чтобы сорвать с крючка огромное махровое полотенце. Небрежно, почти презрительно, оборачивает ткань вокруг своих бёдер, а потом, не спрашивая, подхватывает меня на руки. Его хватка сильная, собственническая, лишённая и намёка на нежность. Такое движение, у другого означавшее бы заботу, у него было лишь утверждением права.
Я мокрая, обессиленная, и каждая мышца ноет от сладкой боли, но внутри уже поднимает голову новый, ненасытный голод. Этот голод невозможно утолить одним разом. Первая доза лишь вскрывает бездну, показывая, насколько глубоко ты можешь упасть.
Руслан несёт меня через спальню и опускает на кровать. Шёлковое покрывало цвета мокрого асфальта мгновенно темнеет под моим телом, холодной, влажной тканью впиваясь в кожу. Медленно сажусь, отбрасывая с лица липкие пряди волос. Капли воды стекают по шее, груди, оставляя дорожки на простынях, словно улики на месте преступления.
Он остаётся стоять в изножье кровати, молчаливый и неподвижный, как изваяние. Вода блестит на его плечах и груди в тусклом свете ночника. И он смотрит на меня сверху вниз. взглядом аналитика, только что закончившего рискованный эксперимент и теперь оценивающего результат.
— Я ещё не закончил с тобой.
Глава 10
НИКА
Уголок его рта дёргается в кривой ухмылке хищника, загнавшего добычу, или, может, игрока, который идёт ва-банк, уже зная, что сорвёт джекпот. Он не падает, не оседает... он опускается на колени между моих разведённых ног с медленной, почти ритуальной грацией. В этой позе, которая должна бы говорить о покорности, нет ни грамма смирения. Таким движением завоеватель ступает на покорённую землю. Его тёмный и тяжёлый взгляд скользит вверх по моим бёдрам, обжигая кожу, и я понимаю: это не преклонение... присвоение.
— Покажи, на что ты ещё способна, Соколова, — шепчет он и наклоняется.
Господи. Это даже не пытка. Это изощренная, до мурашек сладкая казнь, где я сама подставляю шею под топор. Язык Руслана вычерчивает на моей коже дразнящие, обжигающие узоры, играя на самой грани боли и наслаждения. Он то мягко ласкает, вызывая тихий, почти кошачий стон нетерпения, то вдруг надавливает властно и настойчиво, словно пытается вытянуть из меня не просто вздох, а признание. Признание в том, что я наконец-то сломлена.
Мои пальцы до хруста впиваются в смятые шелковые простыни, которые уже не кажутся роскошью, а лишь последним, что связывает меня с реальностью. Я всегда гордилась своим контролем, но сейчас все это обратилось в прах. Каждая мышца, натренированная годами подчиняться только моим приказам, сейчас бунтует, требуя безоговорочной капитуляции. И я сдаюсь, безвозвратно отдавая ему всю себя.
Руслан замирает в ту самую безжалостную секунду, когда тело становится натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть, разлетевшись на миллион осколков звенящего наслаждения. Тишина в комнате становится оглушающей, прерываемая лишь моим сбившимся дыханием. Я чувствую его изучающий взгляд. Он не просто доставляет удовольствие, он считывает мои реакции, анализирует мою слабость.
— Руслан... — это не имя, а хриплый выдох, почти мольба из самых темных глубин отчаяния и вожделения. Я тянусь к нему, цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг.
Он медленно поднимается, нависая надо мной, и накрывает меня целиком. В полумраке спальни его глаза блестят хищно, как у волка, загнавшего свою добычу. В этом взгляде нет ни капли нежности — только звериная одержимость и холодный расчет победителя. Он снова готов, и он возьмёт своё.
— Теперь смотри, — шепчет он мне в губы, и его голос, хриплый от желания, кажется последним предупреждением перед прыжком в пропасть.
И он входит в меня. Не рывком, не с животной яростью, как в душе, а медленно, забирая каждый миллиметр с правом завоевателя. Чувство абсолютной полноты заставляет меня выдохнуть его имя, но звук тонет в его рыке. Стена между нами, выстроенная из лжи и недоверия, рассыпается в прах. Остаемся только мы, наша общая тьма и этот тягучий, гипнотический ритм, который он задает.
Руслан двигается плавно, неторопливо, словно выжигает свое имя у меня внутри, чтобы я уже никогда, ни при каких обстоятельствах, не смогла его стереть. Мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу, пытаясь зацепиться за реальность, которая утекает сквозь пальцы.
Обвиваю его ногами, притягиваю к себе, и наши губы сталкиваются в поцелуе, который на вкус как кровь и дорогой виски. Голод, отчаяние, взаимное признание в том, что мы оба проиграли в этой войне. Его властный и требовательный язык вторгается в мой рот, и я отвечаю ему с той же силой, кусая его губу, чтобы почувствовать ту же боль, что сжигает меня изнутри.
— Я знал… — выдыхает он мне в рот, и его слова обжигают, словно раскаленное клеймо. — Всегда знал, что мы кончим именно так. В одной постели.
— Заткнись, — выдыхаю и кусаю его за нижнюю губу, на этот раз нежно. — Свои варианты просчитывай молча.
Его низкий, гортанный смех вибрирует не просто в груди, он прошивает насквозь, отдаваясь глубоким, животным рокотом в каждой моей клетке. Следующий точный и дикий толчок попадает в тот самый узел натянутых до предела нервов, и все слова, все мысли, вся моя проклятая жизнь рассыпаются пеплом. Остается только чистое, слепое, кричащее чувство, граничащее с болью и высшим блаженством.
Наш общий финал становится медленным, страшным и ослепительно прекрасным падением с крыши небоскрёба. Мы летим, вцепившись друг в друга, и мир внизу смазывается в одну огненную реку из неоновых огней. Воздух свистит в ушах, успевая выжечь лёгкие, а потом мы вспыхиваем, мгновенно сгорая дотла в этом взаимном безумии, и с грохотом врезаемся в бархатную черноту небытия.
Руслан тяжело оседает рядом, и матрас прогибается под его весом. Тишина, нарушаемая лишь нашим рваным дыханием, кажется оглушительной. Его тяжелая рука собственнически накрывает мой живот, словно ставя клеймо. Я лежу, глядя в панорамное окно, за которым безмолвно раскинулся спящий город.
Моё тело ноет сладкой болью, губы горят и припухли от его поцелуев, а внутри, в самой глубине, всё ещё дрожит и затухает отголосок прошедшей бури. Запах его кожи, смешанный с потом и моим парфюмом, впитывается в смятые шёлковые простыни, создавая аромат нашего личного, порочного греха.
Медленно поворачиваю голову, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Он лежит с закрытыми глазами, дыхание почти выровнялось. Жестокая маска циничного хищника, которую он носит, как вторую кожу, исчезла, смытая волной страсти. Передо мной просто мужчина, уставший и на