Мои пальцы сами тянутся к нему, нарушая все приказы, все внутренние запреты. Порыв, который я так долго держала в заточении. Кончики пальцев едва касаются его мокрых от пота волос на виске, чувствуя жар его кожи. Опасно. Чертовски глупо. Но в его присутствии я впервые за всю свою жизнь чувствую себя на своем месте.
И это чувство, я знаю точно, станет либо моей погибелью, либо спасением.
Глава 11
НИКА
Серый пыльный рассвет сочится сквозь щель в плотных шторах и вспарывает полумрак спальни тонким лезвием. Луч падает на сбитые в ком простыни и разбросанную одежду, превращая комнату в подобие места преступления или эпицентр взрыва, а мои внутренние ощущения пугающе точно повторяют этот хаос.
Я лежу неподвижно, боюсь вдохнуть лишний раз, чтобы не разбить хрупкую тишину. Взломанное и перепрошитое тело ощущается теперь пугающе чужим, словно весь мой код переписали с нуля.
Сладкая, тягучая боль в каждом мускуле хранит память о случившемся, вытесняя стыд пугающим умиротворением, словно я годами петляла в лабиринте защитных кодов, убегая от собственной тени, чтобы именно этой ночью замереть и наконец позволить себя поймать.
Тяжёлая и горячая ладонь Руслана покоится на моей талии, и даже во сне он не разжимает пальцев, словно боится, что я растворюсь в воздухе. Мы сплелись ногами, кожа к коже, утопая в густом коконе из запахов секса, терпкого парфюма и мужского пота, создающих тот самый неповторимый аромат зверя и больших денег.
Воспоминания вспыхивают в голове короткими яркими кадрами и швыряют меня обратно под струи воды, где холодный мрамор плитки впивается в лопатки под натиском его не знающих жалости пальцев. Мой крик тонет в шуме падающих капель, а чуть позже смятая постель превращается в настоящее поле боя.
Никакой ванильной любви из женских романов. Никакого банального «сброса напряжения». Настоящая война и битва за контроль. Руслан привык дергать за ниточки, привык прогибать мир под себя. Он планировал каждое касание, рассчитывал мою реакцию, разыгрывал шахматную партию, но я ломала его алгоритмы. Требовала больше, быстрее, жёстче. Кусала губы до крови, царапала спину и выбивала из него хвалёное самообладание.
Мы искали уязвимости. Пытались взломать исходный код друг друга. И, кажется, преуспели. Система рухнула.
Осторожно поворачиваю голову, отмечая, как сон стёр с его лица привычную маску циничного стратега, и теперь Руслан выглядит пугающе молодым, почти мальчишкой. Тёмные волосы в беспорядке растрепались, густые ресницы отбрасывают длинные тени на скулы, а вечная суровая складка между бровей наконец разгладилась, уступив место покою.
Смотрю на него, и внутри поднимается липкая, ледяная, иррациональная паника.
Артём всегда был для меня безопасным протоколом и скучной стабильной программой, чей предсказуемый скрипт от поминутного расписания до дежурной улыбки я выучила наизусть и не ожидала никаких сбоев.
Руслан же ворвался в мою систему словно вирус и теперь пожирает всё на своём пути, ведь он смертельно опасен и с пугающей легкостью манипулирует реальностью. Совершенно неважно, нажимает он на курок сам или просто отдает приказ, стирая грань между палачом и стратегом.
Но самое страшное в этой фатальной ошибке заключается в том, что именно рядом с ним на краю пропасти я чувствую себя не придатком, а настоящей женщиной из плоти и крови, способной полыхать в этом огне и вопреки всем законам логики не сгорать дотла.
Чертовски страшно, ведь стоит лишь привязаться к хаосу, и ты неизбежно становишься его частью.
Миллиметр за миллиметром пытаюсь выбраться из капкaна его рук. Отвожу тяжёлую ладонь, ощущая жар кожи. Сажусь на край кровати, спускаю ноги на прохладный пол. Спина деревенеет, ожидая удара или окрика. Обхватываю плечи, пытаясь собрать рассыпавшиеся фрагменты защиты.
— Даже не думай сбегать, Соколова.
Руслан говорит хрипло со сна, и этот низкий вибрирующий звук бьет по натянутым нервам разрядом тока, заставляя осознать, что я даже не уловила момент его абсолютно бесшумного и пугающе мгновенного перехода в состояние полной боевой готовности.
Я не оборачиваюсь, намеренно сосредотачиваясь на мелочах: собственных босых ступнях, утопающих в ворсе ковра, и мириадах пылинок, исполняющих свой безмолвный танец в косых лучах света.
— Я не сбегаю, — слова даются с трудом, выходят глухими, неубедительными. — Анализирую данные.
Простыни шуршат, матрас прогибается под его весом. Руслан придвигается вплотную, грудь касается моей голой спины. Горячее дыхание обжигает плечо, вдоль позвоночника проносится озноб.
— И каков результат анализа? — Он целует меня в основание шеи, прямо в пульсирующую жилку. Мягко, почти нежно, но с таким собственничеством, что кислород перекрывает.
— Ошибка, — выдыхаю, зажмурившись, цепляясь за остатки разума. — Системный сбой. Называй как хочешь. Мы перешли черту.
Руслан замирает, и я чувствую, как его мышцы наливаются стальной твердостью, пока он медленно убирает волосы с моего плеча, позволяя пальцам скользнуть по коже и вызвать ответную дрожь от разрядов статического электричества.
— Ошибка? — В интонации появляется сталь. — Так ты это называешь? То, как ты кричала моё имя? Как выгибалась навстречу? Как мы чуть не сожгли тут всё вокруг?
Резким рывком он разворачивает меня к себе. В глазах ни капли сна. Только тьма, глубина и пугающая, абсолютная ясность.
— Химия, Руслан. Гормоны. Адреналин. — Пытаюсь включить циника, свой привычный щит, но он трещит по швам. — Мы оба на взводе. Ты ищешь Алину, я ищу правду, мой брак рухнул. Мы просто... стравили пар.
— Не ври мне, Ника. — Он перебивает жёстко, стискивает моё лицо ладонями, фиксируя взгляд. — Ври себе, Артёму, всему миру, но не мне. Мы не пар стравливали. Случилось единственное настоящее событие в нашей жизни за последние годы.
— Поэтому и ошибка! — Срываюсь на визг. — Я не могу себе этого позволить! Не могу позволить себе тебя!
— Почему? — Он спокоен, как скала, о которую разбивается моя истерика.
— Потому что ты опасен, Асланов! — Толкаю его в грудь, но он даже не шелохнётся. — Ты заставляешь меня чувствовать. Чувства — уязвимость. Дыра в защите. Я проходила это с отцом, с матерью, с Артёмом. Стоит открыться, и получаешь нож в спину. Не хочу снова быть слабой.
Руслан смотрит долго и изучающе. В его взгляде читается тень древнего, тяжёлого понимания. Губы кривит едва заметная, горькая ухмылка.
— Ты идиотка, Соколова, если считаешь чувства слабостью.
— А чем я должна их считать? — огрызаюсь, глотая злые слёзы.
— Топливом. — Он наклоняется, упираясь лбом в мой лоб. — Страх делает осторожной. Боль — злой. А любовь... или то, что между нами... делает бессмертной. Думаешь, я