Южные ворота. Досмотр — формальный, три медяка, ленивый стражник. Мы въехали в город как два уставших охотника из провинции — грязные, небритые, на загнанных конях. Никто не обратил внимания.
Нижний город. Квартал жестянщиков. Мастерская. Условный стук — три, два, один.
Василиса открыла. Посмотрела на нас — и сказала:
— Даниил ждёт. С утра. Сказал — как приедете, сразу к нему.
— Через катакомбы?
— Нет. — Она помедлила. — Он сказал — наверх. К нему. В резиденцию. Открыто.
Я переглянулся с Сергеем. Открыто — значит, через церковный квартал, через стражу, через ворота с крестом-артефактом. Не тайно, не подземельями. Даниил хотел, чтобы нас видели.
Или — кто-то хотел нас видеть.
— Северова, — сказал я.
Василиса кивнула.
— Она в резиденции. С утра. Пришла — и сидит. Даниил сказал: «Больше тянуть нельзя. Она теряет терпение, а когда Северова теряет терпение, страдает архитектура».
Мы не стали переодеваться. Не стали мыться, бриться, приводить себя в порядок. Некогда — и, честно говоря, мне было наплевать. Я Витязь, а не придворный. Если Архимагистр хочет видеть того, кто уничтожил Каменку и выпотрошил столичную сеть «Наследия» — пусть видит меня таким, какой я есть. В дорожной грязи, с обожжённой Скверной рукой, после полутора суток в седле. Это честнее любого парадного мундира.
Верхний город. Застава — документ Даниила, тот же, что на Собор. Стража — пропустила. Церковный квартал. Арка с крестом — покалывание сканирующего поля. Двое стражников-Адептов — посмотрели, кивнули. Ждали.
Резиденция Наказующих. Серые стены, железные ворота, ни одного окна на первом этаже. Ворота — открыты. Внутри — коридор, факелы, запах ладана и оружейного масла. Провожатый — молодой церковник с нашивкой Ученика — вёл нас молча, быстрым шагом, по лестнице на второй этаж, через анфиладу пустых комнат.
И привёл в кабинет Даниила.
Даниил стоял у окна — спиной к двери, руки за спиной. Тёмная ряса, бритая голова, массивные плечи. Повернулся, когда мы вошли. Лицо — уставшее, осунувшееся, но глаза — живые, цепкие.
— Быстро, — сказал он. — Я рассчитывал на шесть дней.
— Пять, — ответил я. — Новости.
— Сначала — мои.
Он сел за стол. Жестом указал на стулья. Мы сели — грязные, пыльные, в дорожных плащах, среди аккуратных стопок бумаг и церковной канцелярии.
— Аресты продолжаются, — начал он. — Дубровин дал ещё четырнадцать имён. Семь — в Новомосковске, остальные — в провинции. Из семи столичных — четверо взяты, трое бежали. Два боярских рода в южных уездах — под следствием, их земли опечатаны. — Пауза. — Это хорошее.
— А плохое?
— «Наследие» отвечает. Три дня назад — убит мой информатор в Серпейске. Зарезан в собственном доме, убийца не найден. Позавчера — атакован церковный караван на южном тракте: шесть мертвецов, груз разграблен. Вчера — пожар в архиве Магического Совета. Случайность? Нет. Целенаправленный поджог, уничтожены записи о закупках за последние три года. Те самые, которые связывают Дубровина с поставками.
— Заметают следы.
— Заметают. Но не только. — Даниил достал из стопки лист. — Сегодня утром на пороге резиденции нашли это.
Лист — грубая бумага, чёрные чернила, крупный почерк. Три слова:
«Мы помним всё.»
И внизу — оттиск. Серебряная маска. Гладкая, без черт лица.
— Серебряная Маска, — сказал я.
— Лично или от его имени — не знаю. Но послание ясное. Они знают, что мы ударили. Знают, кто стоит за ударом. И — предупреждают.
Угроза. Открытая, наглая, оставленная на пороге резиденции Ордена Карающих — то есть в самом сердце церковной безопасности. Это было не просто письмо. Это было заявление: мы можем добраться куда угодно.
— Теперь — ваши новости, — сказал Даниил.
Я рассказал. Коротко, по существу: бункер найден, не вскрыт, девять живых Витязей в капсулах. Одну — пробудил. Ирина Волкова, позывной «Тень», взвод «Щит» — люди Корнеева. Экспедиция «Наследия» — шестеро, нейтрализованы. Основная группа — двадцать человек, два Мастера — будет у бункера через полтора дня. Ирина осталась — охраняет.
Даниил слушал — и я видел, как менялось его лицо. Не выражение — глубина. Четырнадцать арестованных, сеть стимуляторов, координационный узел — всё это было важно, но это были фигуры на доске. Девять Витязей в капсулах — это была бомба. Стратегического калибра.
— Девять, — повторил он. — Девять суперсолдат. Из тех, кто уничтожил мир.
— Из тех, кто его защищал, — поправил я. — Мир уничтожили все. Мы — просто стояли на передовой.
— Допустим. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что это меняет?
— Понимаю. Поэтому нужна экспедиция. Завтра. С силами, достаточными для удержания бункера.
— Сколько?
— Минимум — десять Адептов и Мастер. Лучше — больше. Два Мастера «Наследия» — это серьёзно.
— Десять Адептов. — Даниил потёр переносицу. — У меня — после всех арестов и потерь — осталось восемнадцать боеспособных. Десять — это больше половины. Если я отправлю их за город — столица останется без прикрытия. А «Наследие» сейчас как раз ищет момент для ответного удара.
— Я знаю. Но девять Витязей — это девять Витязей. Если «Наследие» заберёт их первым…
— Я знаю. — Даниил встал. Прошёлся по кабинету. Два шага вправо, два влево — маленькая комната не позволяла больше. — Хорошо. Десять Адептов. Варфоломей — командир. Выступаете завтра на рассвете. Но прежде…
Он посмотрел на дверь кабинета.
— Прежде — она.
Дверь открылась без стука.
Я почувствовал её раньше, чем увидел. Аура — и у меня перехватило дыхание.
Это было… Я не мог подобрать слова. Всё, что я чувствовал прежде — ауры Адептов, Мастеров, даже отголоски давящей мощи Архимага на расстоянии — было свечой рядом с лесным пожаром. Аура Северовой заполнила кабинет — не агрессивно, не давяще, а просто… заполнила. Как вода заполняет сосуд. Как свет заполняет комнату. Она была — везде. Многослойная, глубокая, с оттенками, которые мой Гримуар не мог классифицировать: что-то знакомое — Витязье, родное, узнаваемое на уровне подкорки — и что-то абсолютно чужое, наработанное за три с половиной века в мире, который я знал меньше года.
Седьмой ранг. Архимагистр. Стоять рядом с ней — как стоять рядом с работающим реактором. Не опасно — если она этого не хочет. Но ты чувствуешь мощь, и мощь эта — абсолютна.
Елена Северова вошла в кабинет.
Высокая. Худая — не болезненно, а жёстко, как сушёное дерево, из которого вырезают рукоятки мечей. Чёрные волосы с густой проседью, обрезанные на уровне плеч — небрежно, как будто стригла сама, ножом, перед зеркалом. Тонкий белый шрам через левый глаз — от брови до скулы, пересекающий веко. Глаз под шрамом — рабочий, но с чуть суженным зрачком: след давнего ранения, залеченного, но не