Странно это: я почти ничего не знаю, а живу. Не знаю ничего. И — ничего…
Александр Кацура, Валерий Генкин
ЗАВЕЩАНИЕ БЕГЛЕЦА
Одинокая свеча белой китайской сосны еще стояла перед его глазами, когда автомобиль проносился мимо зарослей буджума - оживших видений Миро и Танги. "Уникальный экземпляр, - всплыл в памяти голос гида, - обычно китайская сосна ветвится от основания". Белый ствол и у подножия - белый же прямоугольник мрамора на травянистом холме.
БЕНДЖАМИН ГЕРАРД
ВАН КРОЙФ
Луч вечернего солнца, спотыкаясь, скользит по выбитым цифрам.
"По мнению немецкого ботаника Майера, безмятежная величавость этого дерева, называемого также кружевной сосной, не имеет себе равных в растительном мире". Знай Кройф, что его положат под самым безмятежно-величавым деревом на свете, он передумал бы умирать. "Смерть слишком респектабельна для меня, - сказал он однажды. - Представьте себе, Ник: Монти в трауре, состряпав скорбную рожу, произносит надгробную речь. Да я воскресну от смеха!"
Впечатляющая картина - сэр Монтегю в безупречном черном костюме, с величественно простертой рукой, и Кройф в старой тренировочной фуфайке, вылезающий из гроба с вольтеровской улыбкой на тонких губах. Впрочем, видение Бена не сбылось. Сэр Монтегю не произнес речи. Он стоял серый, опухший от горя, опираясь на плечо дочери, а потом уехал, не дождавшись конца церемонии.
Справа от дороги осталась роща сейшельских пальм. "Орех такой пальмы, - восхищался гид, - представляет собой самое большое семя в мире. Вес его может достигать сорока фунтов. В старину такие орехи находили на берегах Индийского океана, куда их заносили течения, но мало кто знал, где родина этих плодов. Молва наделяла их волшебной силой: люди верили, что их мякоть спасает от любого яда и придает неутомимость в любви. За один такой орех австрийский эрцгерцог Рудольф I Габсбург предлагал четыре тысячи золотых флоринов..." Дорога огибала озерцо и отделялась от него полукружием вперемешку стоящих берез и кленов - березы по-летнему зелены, клены по-осеннему красны. Тим явно любил такое сочетание красок. Здесь же, в Тимгардене, Николай видел всплески красного клена в темном ельнике, а рядом - алые бархатистые плоды кнестиса на фоне придорожной листвы. "Типичный для Новой Шотландии пейзаж соседствует с растительностью Западной Африки..."
Снова озеро. На этот раз побольше. К нему на водопой устремилось стадо баньянов - гигантских фикусов с горизонтальным стволом и сотнями ног-корней. Николай остановил машину, вылез и пошел к ближайшему пьющему баньяну. Добравшись до края ствола, нависшего над озером, он сел, спустив ноги к самой воде, и огляделся.
Открывшееся на противоположном берегу зрелище поразило его почти неправдоподобной красотой. Стена густо-зеленого гигантского вереска была заткана золотистыми колокольчиками коухаи - национального цветка Новой Зеландии. Слева длинным языком тянулись травянистые заросли гавайских серебряных мечей, над которыми возвышались стволы серебряных же деревьев, чья родина - мыс Доброй Надежды. Шелковистые волоски на их листьях блестели светлым металлом. В центре росли древовидные лилии - юкки, выбрасывающие вверх белые цветочные султаны, а справа - вывернутые наизнанку зонтики, источающие кроваво-красную смолу, - драконовые деревья. "Согласно старинной индийской легенде, драконы, вожделея слоновьей крови, убивали слонов. Обвившись вокруг хобота, дракон кусал слона за ухом и выпивал всю кровь. Случилось однажды, что обессиленный гигант упал на дракона и раздавил его. Кровь их смешалась, и смесь эту назвали киноварью, а потом так стали называть смолу драконового дерева... Деревья эти живут тысячи лет. Известны экземпляры, которые старше первых пирамид. Удивительно, что здесь драконовые деревья соседствуют с..." Соседствуют? Вздорное слово. Вялое.
Николай вернулся к машине. Рощи бразильской жаботикабы с плодами, по вкусу превосходящими лучшие сорта винограда, цейлонские пальмы тени - один лист такой пальмы дает благословенную прохладу целой толпе, стометровые секвойи и эвкалипты, индонезийские кеппелы, чьи плоды всегда сочны и пахнут фиалками, целебная оранжевая облепиха, раскидистые аргентинские омбу со скамьями из собственных корней - все растения Тимгардена не просто соседствуют. Они, говоря языком международного протокола, сотрудничают, а лучше сказать - помогают друг другу. Не зная ботаники, Николай достаточно хорошо знал Тима, чтобы с уверенностью сказать, каких растений нет и не может быть в Тимгардене. Здесь наверняка нет жестокого когтистого дерева, о котором Николай с ужасом читал еще ребенком. Его семенные коробочки сплетены из множества острых крючков. Когда неосторожная газель наступает на такую коробочку, крючки расходятся, копыто упирается в стенку, а потом изогнутые колючки со всех сторон впиваются в ногу животного. Каждый шаг газели загоняет колючки все глубже. Много мучительных миль должна пробежать она, прежде чем коробка-капкан распадется, чтобы рассеять семена по земле. Нет, такого дерева не может быть в саду Тима.
Промелькнула изящная рощица древовидных маргариток ("Удивительнее всего, уважаемые дамы и господа, что эти растения, некогда образовывавшие живую изгородь дома Наполеона на острове Святой Елены, около ста лет назад полностью исчезли с лица земли..."), и машина въехала в пограничный пояс Тимгардена: полоса секвой сменилась кипарисами, потом - брюхастыми баобабами. Последние метры - уже не лес, а скорее баррикада из тысяч переплетенных горизонтально расходящихся слоновых деревьев, преграждающих доступ пустыни к созданию Тима.
Семьдесят миль прямой, как шпага, дороги, отчужденной от пустыни тонкой полосой колючего кустарника, соединяли Тимгарден с Ноксвиллом. Николай включил автоматическое управление и стал смотреть через заднее стекло на уходящую зеленую стену. "Ник, а у меня есть душа?" - "Пожалуй, да". - "Так что же вы со мной делаете?" - "Мы любим тебя, Тимоша". - "Ну да, как пылесос, у которого есть дополнительное удобное качество - можно поболтать". Сад, где ни