Снова Мэг появилась не ранее того момента, когда последний кусок мяса и последний глоток пива были проглочены, а овощи частично съедены и частично растрепаны.
- Кофе, Ник? Пирожное?
- О да, с удовольствием. Давайте и пирожное. А скажите, Мэг, как вы узнали, что я только что приехал в Ноксвилл?
- Коренные ноксвильцы знают друг друга в лицо - нас так мало. А те, кто работают в Центре, никогда не бывают здесь днем в будни. Да и вид у вас не здешний. Вы слишком... ну, скажем, аккуратно одеты для мужчины вашего возраста, чтобы сойти за местного. В Ноксвилле меняют джинсы на брюки только на свадьбах и похоронах.
- А портье в гостинице мне советовал зайти в парикмахерскую, прежде чем являться в Центр.
- Еще бы! Сэм хлопочет о клиентуре для своего брата. А кроме того, вы, видно, идете к сэру Монтегю?
- Да.
- Тогда Сэм прав. У нашего Монти предубеждение к длинным волосам.Говорят, когда к нему явился Дик Глен с прической как у... Простите, Ник... - она отошла к соседнему столику, за который усаживался сутуловатый худой человек - морщинистое загорелое лицо, голубые спокойные глаза, седой бобрик.
- Я слышала, вы болели, мистер Хадсон?
- Пустяки, мисс Эдвардс. Если вас не затруднит, стакан молока.
- Сию минуту.
Снимая с подноса белый бокал. Мэг громко произнесла:
- У нас сегодня необычайный наплыв биокибернетиков. Рядом с вами - мистер Николай Добринский, ваш будущий коллега.
Николай. привстал и поклонялся. Седой джентльмен тоже привстал. Лучи морщин разбежались в приветливой улыбке.
Зал понемногу наполнялся. Кофе принес толстяк в красном - сам Эдвардс, как догадался Николай. Он же получил деньги.
Выйдя на улицу, Николай направился было к набережной, но тут взгляд его упал на внушительную витрину с надписью: "Салон красоты Дж. Гудвина". Смутные воспоминания о читанном в детстве "Волшебнике страны Оз" промелькнули в мозгу, и он решительно открыл зеркальную дверь. "Трусливая попытка избежать нелегкой и мало известной мне судьбы какого-то молодца, явившегося к сэру Монтегю с непотребной прической", - подумал Николай, возвращая улыбку мистеру Дж. Гудвину, который сразу же пригласил его в кресло.
Из приоткрытой в соседнюю комнату двери сочился тонкий аромат, далекий, впрочем, от парикмахерского обихода. Хотя воспоминания о кухне Эдвардса были еще свежи, нос Николая с удовольствием ловил нежный запах жареных грибов и чабреца. Брат портье походил на своего монументального родственника не наружностью, а разговорчивостью. И пока журчал его голос, а по волосам бродила массажная щетка, Николай представлял себе встречу с сэром Монтегю - без особого трепета, несмотря на предостережения портье, и с Кройфом, которого он видел в Москве, но знаком с которым не был.
- Эти молодые дарования думают, что содержимое их черепа дает право носить на голове первозданный хаос, - вещал мистер Гудвин. - К счастью, сэр Монтегю и сэр Мэтью получили хорошее европейское воспитание, но их пример, увы, для молодых сотрудников ничего не значит. Они боготворят Кройфа. Не знаю, может быть, он и гениален, но, с моей точки зрения, уход за волосами ему бы не повредил. С вами интересно работать, хотя и не просто: волос жесткий, упругий. Вы, судя по выговору, англичанин?
Николай, не успевший сказать и двух слов, не понимал, каким образом Дж. Гудвин мог составить мнение о его выговоре. Однако отвечать не пришлось: последний удар кисти - и картина была закончена. Николай увидел в зеркале безупречную линию прически, лишившую его остатков мальчишеского облика.
- Вот теперь сэр Монтегю не скажет вам того, что он сказал Ричарду Глену, когда тот осмелился прийти к нему вот с такой гри...
- Джордж! - в проеме двери показалась высокая фигура ухоженного человека средних лет с чувственным ртом. - Ты не забыл про свое варево?
Дж. Гудвин потянул носом, лицо его трагически перекосилось.
- Боже правый, Кен! Мой шапон э шампионьон а ля крем! - отбросив салфетку, он исчез за приоткрытой дверью.
Загремели сковородки. Что-то зашипело. До Николая явственно донесся аромат хорошо сдобренной перцем курицы и жареных грибов.
Прислушиваясь к вкусному запаху, Николай с грустью подумал, что ему так и не пришлось услышать имеющую, по-видимому, широкое хождение в Ноксвилле историю о том, что же сказал сэр Монтегю Бодкин некоему Ричарду Глену, когда тот... и так далее.
Было без четверти два, когда, миновав квартал новых коттеджей сотрудников Центра, Добринский вышел на набережную Колорадо и сразу же наткнулся на заключенную в каре пальм стоянку с дюжиной автомобилей и микроавтобусов. Он выбрал двухместный "форд-электро" красного цвета и собирался было уплатить за месяц вперед, но молодой человек, оформлявший заказ, посоветовал не торопиться, поскольку, как он объяснил, Центр обычно берет на себя расходы за аренду автомобилей своими служащими. Уплатив за сутки, Николай вырулил на дорогу и скоро оказался в окружении весьма скудного пейзажа, свидетельствующего о близости пустыни. Когда река удалилась на несколько миль, Добринский почувствовал себя неуютно от сухого жаркого ветра и, закрыв стекла, включил кондиционер. Ехал он медленно, и дорога заняла не обещанные семь минут, а целых пятнадцать, которые он употребил на то, чтобы вспомнить все слышанное им о сэре Монтегю Бодкине.
3
Пройдя сквозь Итон и Кембридж, Монтегю Бодкин увлекся биофизикой. Его научная карьера была столь же блистательной, сколь прихотливой. Опубликовав несколько нашумевших работ по гелиобиологии - той области биофизики, которая изучает воздействие солнечной радиации на живые организмы, - сэр Монтегю внезапно потерял к ней интерес и занялся астрономией, пытаясь оживить в этой науке астрологические мотивы. В его речах и статьях замелькали имена Гвидда, Мишеля Нотрдама, Иоганна Кеплера, Ганса Горбигера. Он доказывал, что методы научного прогнозирования обречены на роковую неполноту, если игнорировать, не использовать - разумеется, во всеоружии рациональной критики - мудрость, накопленную поколениями азиатских и европейских астрологов и оккультистов. Осмеянный коллегами, он исчез с научного горизонта, чтобы вынырнуть вновь в обличье поэта-авангардиста - опубликовал два-три сборника стихов, обогнавших в оригинальности, по утверждениям некоторых постмодернистских критиков, Элиота, Йейтса и Одена. Несколько эссе по истории науки вышли из-под его пера, прежде чем увидел свет капитальный труд