Такое самоотречение есть полное подражание Христу.
Русского писателя Николая Васильевича Гоголя (1809- 1852) к концу его несчастливой жизни все больше привлекало религиозное самоотречение. Христианская покорность стала его целью. Поклонник «Подражания Христу», он давал следующий совет читателям своих «Выбранных мест из переписки с друзьями»: «Моли Бога о том... чтобы нашелся такой человек, который Сильно оскорбил бы тебя и опозорил так в виду всех, что от стыда не знал бы ты, куда сокрыться... Он будет твой истинный брат и избавитель» [55]. Этот совет Гоголь распространял и на себя: «О, как нам бывает нужна публичная, данная в виду всех оплеуха!» [56].
Если Гоголь и хотел пощечины, то он ее получил, так как даже друзья отвергли его книгу, в которой он, помимо все го прочего, претендовал на то, чтобы давать религиозные советы царю, призывал каждого русского молиться за него (Гоголя), отстаивал необходимость наказания как обидчика, так и обиженного, утверждал, что простому народу лучше от того, что он неграмотен, и т.д. За публикацией «Выбранных мест» последовали дальнейшие мазохистские действия. В частности, Гоголь сжег рукопись книги, над которой работал пять лет, — второй том «Мертвых душ».
Он становился все более религиозен, несколько раз посещал Оптину Пустынь и завязал близкие отношения с православным священником Матвеем Константиновским, который рекомендовал ему строгий пост и непрерывную молитву. Гоголь исступленно следовал этим указаниям и скончался от изнурения и истощения 10 февраля 1852 г.
В России существует развитая и многообразная терминология для обозначения различных форм религиозного мазохизма. Например,|в русской теологической литературе добровольный отказ_Христа от божественности для того, чтобы испытатъ человеческие страдания, часто именуется «кенозис» (от греческого «самоопустошение»; ср. «Послание к Филиппийцам» 2:6-8). Смысл этого термина расширяется, когда ученые определяют подражание самоотречению Христа как «кенотическое» [57]. Он становится ещё шире, когда в своей книге «Униженный Христос в современной русской мысли» Надежда Городецкая пишет: «Кротость, самоуничижение, добровольная бедность, смирение, послушание, непротивление, принятие страданий и смерти — вот что обозначает выражение “кенотическое состояние"» [58]. Г. Федотов, хотя и выступает против расширительного толкования этого термина, привносит в него новые черты: «Он [кенотицизм] является линией, нисходящей вниз, уничижительной любви, которая находит удовлетворение в отверженности» [59]. Даже Михаил Бахтин, чьи диалогические теории, казалось бы, имеют мало общегос религией, придает кенотизму решающее значение [60].
Кенотицизм, аскетизм, монашество, юродство, самопожертвование, самобичевание, самооскопление и т.д. — вот разные, хотя и частично пересекающиеся религиозные действия. Каждое из них заслуживает самостоятельного психоаналитического изучения. И во всех присутствуют черты нравственного мазохизма, при этом другие психоаналитические свойства имеют разную степень проявления и иногда комбинируются (такие, как паранойя, нарциссизм, эксгибиционизм, депрессия, интеллектуализация и т.д.). Каждое из них имеет разное значение в психобиографии конкретных религиозных мазохистов.
Ранние свидетельства о русском мазохизме
Крепостничество было одним из первых социальных явлений, подвергшихся критике юной русской интеллигенцией в конце XVIII в. Н. Бердяев заявлял, что «рождение» интеллигенции произошло, когда Александр Радищев (1749-1802) в книге «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) выразил свой протест против жестокого обращения с крепостными [61]. Радищев считал, что крестьянин, возделывающий землю, один имеет на нее право, а пока «у нас тот, кто естественное имеет к оному право, не токмо от того исключен совершенно, но, работая ниву чужую, зрит пропитание свое зависящее от власти другого!» [62]. Не одно закрепощение русского крестьянина вызывало негодование Радищева, но именно оно побудило его сделать следующие интересные психологические наблюдения:
«Кажется, что дух свободы только в рабах иссякает, что не токмо не желают скончать своего страдания, но тягостно им зрети, что другие свободствуют. Оковы свои возлюбляют, если возможно человеку любити свою пагубу» [63].
Однако рабское поведение присуще не одним рабам. Аристократы также могут быть рабами в своих отношениях с другими. Радищев удивляется:
«Неужели тот, кто терпит оскорбления от высшего сановника, не знает, что этот сановник... должен, и сказать стыдно кому, своим возвышением; что в душе своей он скареднейшее есть существо; что обман, вероломство, предательство, блуд, отравления, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят, как выпить стакан воды; что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины; что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва при дворе нечто значащего? Но властелин и презирающ не ведающих его низкости и ползущества» [64].
Если крепостной дорастает до любви к своим цепям, то аристократ барахтается в рабстве. Эти наблюдения Радищева показывают, что в конечном счете и тот и другой занимают мазохистскую позицию.
Поэт Александр Пушкин (1799-1837) несколько негативно относился к характеристике Радищевым тяжелого положения крестьян в России. В своем «Путешествии из Москвы в Петербург» 1834 г. он заявляет, что положение французского крестьянина или английского фабричного рабочего еще хуже. Однако это утверждение вряд ли соответствует действительности, к тому же не относится к делу. В одном месте Пушкин замечает: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи?» [65]. За этим риторическим вопросом следует хвала смелости, смекалке, интуиции, великодушию и другим его качествам, однако ни одно из них не исключает при этом наличия у него рабства [66].
Особенно острой критике подвергал крепостничество философ Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856). Во втором из его знаменитых «Философических писем», написанных на французском языке в 1828-1839 гг., он спрашивал:
«Почему... русский народ попал в рабство (I ’esclavage) лишь после того, как он стал христианским, а именно в царствование Годунова и Шуйских?Пусть православная Церковь объяснит это явление.
Пусть скажет, почему не возвысила материнского голоса против этого отвратительного насилия одной части народа над другой. И посмотрите, пожалуйста, как мало нас знают, невзирая на всю нашу мощь и величие. Как раз на этих днях в одно время и на Босфоре и на Евфрате прогремел гром наших пушек. А между тем историческая наука, которая именно в это самое время доказывает, что уничтожение рабства есть заслуга христианства, даже и не подозревает, что христианский народ в 40 миллионов душ пребывает в оковах» [67].
Чаадаев откровенно не одобряет рабство, но он не направляет свою критику против самих крепостников, то есть против «национальной власти», которая, по его мнению, от монголов унаследовала дух «жестокого и унизительного иноземного владычества».