Кюстин посетил многие русские города, включая Петербург (тогда столицу), Москву, Ярославль и крупный торговый центр Нижний Новгород. Он также останавливался в кишевшими вшами придорожных постоялых дворах и во многих деревеньках. Где бы он ни путешествовал в «царской империи», его главным впечатлением были мрак и нищета:
«Жизнь русского народа гораздо более мрачна [triste], чем жизнь любого другого народа Европы; и когда я говорю о народе [le peuplej], я имею в виду не только прикрепленных к земле крестьян, а всю империю» [83].
Итак, по Кюстину, Россия — это государство, где «немыслимо никакое счастье» [84].
Основным источником этого несчастья является рабская позиция русских по отношению к любой власти. Это относится ко всем, а не только к крепостным (ср.: прежнее утверждение Олеария: «Они все крепостные и рабы» [85], или Чаадаева о том, что в России нет видимой разницы между вольным и крепостным [86], или более позднее положение Масарика, что «и рабы и господа имеют рабские души» [87]).
Например, русские дворяне, в отличие от образованных независимых аристократов Франции и Германии, честолюбивы, одержимы страхом и вечно пытаются угодить царю и другим представителям верховной власти. Так, придворные, окружающие наследного великого князя, поразили Кюстина своим лицемерным поведением: «Что меня глубоко поразило в русских придворных, так это их удивительное раболепие, с которым они, вельможи, выражают свое почтение. Кажется, что они всего лишь верхний слой рабов; но, как только князь удалился, к ним тут же вернулись их высокомерие, свободные и раскованные манеры, и эта перемена очень неприятно бросается в глаза на фоне полного самоуничижения, которое наблюдалось минуту назад» [88]; «везде можно найти рабов», говорит Кюстин, «но чтобы отыскать нацию придворных рабов, нужно посетить Россию» [89].;
Отец и дед аристократа Кюстина были гильотинированы французскими революционерами, поэтому неудивительно, что он надеялся найти в России свидетельства поддержки идеи самодержавного правления. Но Россия изменила его представления: «Я ехал в Россию искать аргументы против представительного образа правления, а возвращаюсь сторонником конституции» [90]. Увидев воочию, что такое «нация рабов» [91], Кюстин заявляет: «Крестьянин из окрестностей Парижа более свободен, чем русский дворянин» [92].
Суждение о России как о «стране рабов» в конце 1830-х годов, казалось, витала в воздухе. Примерно в то же время, когда вышло первое издание книги Кюстина, поэт Михаил Лермонтов (1814-1841) написал очень известное стихотворение о русском авторитаризме:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей [93].
Россия в этом стихотворении персонифицируется; она «немытая», к ней обращаются: «Прощай». Ее личность как бы множится теми, кто ее населяет, — «рабами», «господами», «пашами» (то есть царскими жандармами). Она вызывает презрение не только своими угнетателями, но и угнетенными, которые, кажется, приемлют свое угнетение и объединение в одно коллективное лицо («народ»), своей готовностью повиноваться угнетателям («им преданный народ» или, в других вариантах, «послушный им народ», «покорный им народ») [94].
Учитывая, что столько значительных писателей — Радищев, Чаадаев, Мицкевич, Лермонтов и Кюстин [95] — сталкивались с явлением русского рабства уже к середине XIX века, нетрудно понять, почему к России пристал ярлык «страна рабов». Теперь это уже штамп, принимаемый как должное многими учеными, в том числе и в России. Лешек Колаковский в выпуске «Литературного приложения к “Таймс"» в 1992 г. пишет о «мрачном образе вечной России, страны рабов» [96], не считая нужным приводить цитаты или упоминать своих предшественников в XIX веке.
Даже «железный царь» Николай I, с которым Кюстин общался лично, признавал садомазохистскую природу взаимоотношений его правительства с русским народом: «В России существует еще деспотизм, потому что он составляет основу всего управления, но он вполне согласуется и с духом народа» [97]. То, что эта деспотическая основа соответствовала «духу» народа, означает: Николай имел дело со «страной рабов». Народ, управляемый Николаем, имел по отношению к «деспотизму», по его собственному мнению, особую мазохистскую установку. Психоанализ предлагает более конкретный термин для устойчивого словосочетания «дух народа», выраженного царем по-французски как «le genie de la nation».
Итак, русскому народу свойствен дух мазохизма. Этот дар, по оценке Кюстина (но не по терминологии), относится как к низшим, так и к высшим социальным слоям, но для первых он очень часто означает прямое физическое насилие:
«Вот еще одни пример. Ямщик, довезший меня до станции, где я пишу эти строки, в чем-то провинился при отъезде и навлек на себя гнев своего старшего по рангу товарища. Последний сбил его, почти ребенка по возрасту, с ног, стал топтать сапогами и осыпать градом ударов. Тумаки были основательные, потому что я издали слышал, как гудела грудная клетка потерпевшего. Когда же, наконец, истязатель угомонился, избитый поднялся на ноги, не произнося ни слова, бледный и дрожащий, поправил волосы, отвесил поклон своему грозному начальнику и легко вскочил на облучок, чтобы помчать меня со скоростью четырех или пяти миль в час» [98].
Кюстину во время пребывания в России довелось наблюдать подобное насилие ежедневно:
«Человек, поднявшийся хоть на одну ступень выше других, приобретает право и, более того, обязан дурно обращаться со своими подчиненными, и должен передавать им удары, которые сам получает сверху» [99].
Примечательна мысль о передаче ударов сверху вниз по иерархической лестнице. В «Дневнике писателя» Федора Достоевского за 1876 г. выражена близкая мысль. В молодости Достоевский однажды наблюдал, как казенный курьер хлестал по спине кучера, а тот, в свою очередь, немилосердно хлестал лошадь:
«Картинка эта являлась, так сказать, как эмблема, как нечто чрезвычайно наглядно выставлявшее связь причины с ее последствием. Тут каждый удар по скоту, так сказать, сам собою выскакивал из каждого удара по человеку» [100].
Можно оспаривать, позаимствовал ли Достоевский этот образ у Кюстина. Но односторонний литературоведческий подход помешал бы увидеть