Достоевский добавляет следующее рассуждение к своему наблюдению: «О, без сомнения, теперь не сорок лет назад, и курьеры не бьют народ, а народ уже сам себя бьет, удержав розги на своем суде» [101]. Достоевский имеет здесь в виду широко распространенное среди простого народа пьянство. Он прекрасно понимает, что оно мазохистское по своей природе, иначе бы он не употребил выражение «сам себя бьет».
Если реакция Достоевского на ужасающую русскую действительность, когда люди бьют самих себя и друг друга, имела цель восхвалить народ за его подобные Христу страдания, то Кюстин жестоко осуждал русских за их, по сути, садомазохистский общественный порядок:
Таким образам, дух неравенства передается из поколения в поколение до самых основ этого несчастного общества, которое держится только на насилии; насилие столь велико, что заставляет рабов притворяться и благодарить своих тиранов, и это они называют общественным порядком; другими словами, унылое бездействие, страшное спокойствие, напоминающее надгробный памятник. Но, тем не менее, русские гордятся этим спокойствием. Пока человек не превратился в животное, он ) обязательно находит чем гордиться, даже если это единственное, что оставляет ему право называться человеком..» [102].
Я выделил два симптоматичных момента в этом отрывке. Во-первых, это лежащая в основании мазохистская позиция, без которой садистские действия не могут иметь место. Тот, кого бьют, «благодарит» того, кто его бьет (выше я приводил русскую пословицу на эту тему), или, в лучшем случае, принимает избиение без жалоб. Во-вторых, избиение, которое, по мнению Кюстина, нанесет удар по самолюбию любого нормального человека на Западе, вместо этого сознательно оценивается как поддерживающее самолюбие. Жертва притворяется, что ничего не произошло, и испытывает даже некое подобие гордости. Эта компенсация или ответная гордость постоянно встречается в рассуждениях о русском национальном характере.
Славянофилы
Представление о русском раболепии также встречается у так называемых славянофилов (более точно было бы называть их «русофилами»). Например, философ Алексей Хомяков (1804-1860) говорил о «раболепстве перед иноземными народами», характерном для русских [103]. В целом славянофилы стыдились русского раболепия. Они с нетерпением ждали освобождения крепостных, были привержены тому, что можно назвать свободой слова. Временами они пытались отрицать существование рабской позиции у русских. Это вело к некоторой противоречивости мысли, которая крайне интересна для психоаналитика.
Например, утверждалось, что русские могут быть свободными даже в состоянии рабства (или того, что казалось рабством западному человеку). Таким образом, обычный русский крестьянин, даже покоряясь государственной власти, был свободен. Константин Аксаков (1817-1860) в 1855 г., следующим образом выразил этот парадокс:
«Сей взгляд русского человека есть взгляд человека свободного. Признавая государственную неограниченную власть, он удерживает за собою свою совершенную независимость духа, совести, мысли. Слыша в себе эту независимость нравственную, русский человек, по справедливости, не есть раб, а человек свободный» [104].
По Аксакову, русские — совершенно аполитичные люди, предоставившие власти правление только потому, что у них есть более высокие цели, а именно — развивать внутреннюю духовную жизнь:
Итак, русский народ, отделив от себя государственный элемент, предоставив полную государственную власть правительству, предоставил себе жизнь, свободу нравственно- общественную, высокая цель которой есть общество христианское» [105].
Ключевая идея, объясняющая этот парадокс, по моему мнению, заключается в определении «общественный», которое снова и снова появляется в рассуждениях Аксакова, как в оксюмороне «внутренней общественной свободы» [106].
Славянофилы считали, что интенсивное общественное взаимодействие, особенно религиозного характера, дает возможность избежать закрепощения извне, со стороны государственной власти. Большую часть русских вырвали из круга традиционных общественных взаимоотношений (в частности, моделью народного представительства Запада или западническими реформами Петра Великого), тем самым превратив их в рабов. Только когда русские были верны своей изначальной общественной природе, они были действительно свободны.
Прежде чем подробнее остановиться на своеобразии славянофильского понимания свободы, следует обратить внимание на особую важность общественной жизни для славянофилов. Необходимо ввести термин «соборность», который постоянно встречается в работах русских славянофилов; он определялся по-разному: и как «врожденное стремление к общественной жизни» [107], и как «добровольное и согласованное товарищество» [108], и как «общественный инстинкт и стремление к единению, скорее присущие внутренне, чем навязанные извне» [109] и т.д. Происхождение термина религиозное или даже теологическое — это была попытка использовать «идею примирения» и даже «вселенскости» Церкви Христа. Однако Алексей Хомяков и некоторые его последователи среди славянофилов и неославянофилов расширили это понятие, приложив его к светским сообществам. Например, Н.С. Арсеньев употреблял этот термин для характеристики духа литературных салонов и других общественных собраний интеллигенции Москвы XIX — начала XX вв. [110]. Или уже в 1990 г. Александр Солженицын предлагал создать в России совещательный орган (Думу) не по принципу «механического» голосования, а по соборности [111].
Пример имеется в сочинении самого Хомякова «К сербам. Послание из Москвы», которое было написано в 1860 году. В нем среди прочего автор приветствовал единогласность принятия решений, якобы характерную для всех стран, исповедующих православие:
Недаром община, и святость мирского приговора, и беспрекословная покорность каждого перед единогласным решением братьев сохранилась только в землях православных. Учение Веры воспитывает душу даже без общественного быта. Папист ищет власти посторонней и личной, как он привык ей покоряться в делах Веры; реформат доводит личную свободу до слепой самоуверенности, так же как и в своем мнимом богопознании: таков дух их учения. Один только православный, сохраняя свою свободу, но смиренно сознавая свою слабость, покоряет ее единогласному решению соборной совести. Оттого-то и не могла земская община сохранить свои права вне земель православных; оттого и славянин вполне славянином вне православия быть не может. Сами наши братья, совращенные в западную ложь, будь они паписты или реформаты, с горем сознаются в этом. То же окажется и во всех делах суда и правды и во всех понятиях об обществе, ибо в основе его лежит братство» [112].
Этот отрывок насыщен понятиями, которые Хомяков и другие славянофилы часто использовали для определения коллектива: община (приблизительный эквивалент «мира» — другого «фаворита» славянофилов), земская община, братия, братство, общество. По мнению Хомякова, православный коллектив сплачивается вместе покорным отношением к нему личности. Каждый член коллектива ведет себя смиренно и с любовью к таинственному духу коллектива,