Думаю, этого достаточно, ведь документ, из которого взят этот отрывок, сам был подписан коллективом из одиннадцати человек, включая таких известных славянофилов, как Юрий Самарин, Константин и Иван Аксаковы.
Другой славянофил, Иван Киреевский (1806-1856), следующим образом представлял себе общинную жизнь [113] Древней Руси:
Видишь бесчисленное множество маленьких общин, но всему лицу земли русской расселенных, имеющих каждая на известных правах своего распорядителя и составляющих каждая свое особое согласие или свой маленький мир; эти маленькие миры, или согласия, сливаются в другие, большие согласия, которые, в свою очередь, составляют согласия областные и, наконец, племенные, из которых уже слагается одно общее огромное согласие всей русской земли...» [114].
Границы этой грандиозной и безнадежно идеалистичной картины расплывчаты. Не только сам общинный мир приравнивается к «согласию», дающему начало этому миру и поддерживающему его. Меньшие миры сливаются в более крупные миры и им подчиняются. Этот процесс слияния захватывает все более крупные коллективы, и наконец Древняя Русь предстает одним огромным и согласованным коллективом.
Как пишет Валицкий, Константин Аксаков был среди славянофилов «самым ревностным и некритичным сторонником сельского мира» [115]. Он настаивал на обязанности индивида подчиняться воле этого сообщества:
Община есть то высшее, то истинное начало, которому уже не предстоит найти нечто себя высшее, а предстоит только преуспевать, очищаться и возвышаться...
Община есть союз людей, отказывающихся от своего эгоизма, от личности своей и являющих общее их согласие: это действо любви, высокое действо Христианское, более или менее неясно выражающееся в разных других своих проявлениях. Община представляет, таким образам, нравственный хор, и как в хоре не теряется голос, но, подчиняясь общему строю, слышится в согласии всех голосов, так и в общине не теряется личность, но, отказываясь от своей исключительности для согласия общего, она находит себя в высшем очищенном виде, в согласии равномерно самоотверженных личностей» [116].
Метафора «нравственный хор» по отношению к коллективу крайне важна в контексте, где продолжает встречаться слово «согласие». Эти метафора позже будет подхвачена приверженцем соборности символистом Вячеславом Ивановым (см. понятие Иванова «хоровое действо» [117]). Здесь этот образ возвышен и вознесен (как и у Киреевского «согласие»). Но не исчезает из виду и напрямую связанная с ним «самоотверженность». Славянофильская община до пускает свободу слова, но когда все сказано и сделано, то уже не существует такой вещи, как мнение меньшинства или лояльной оппозиции. Решения общины должны быть единогласны, каждый должен дать свое согласие. Ничей голос не должен выделяться из общего хора. Но всегда остается опасность того, что личность проявит себя «как фальшивая нота» [118].
Теперь мы можем вернуться к тому, что славянофилы понимали под свободой. Хотя они считали необходимым подчинение личности коллективу, это не мешало им пола гать, что каждый член коллектива свободен. Например, по Хомякову, только индивидуальный христианин имеет свободу воли. Даже Бог не имеет ее. Принятие христианской жизни должно проходить свободно, изнутри, а не по принуждению. Истинный христианин не раб, постоянно повторяет Хомяков.
Конечно, если отдельный христианин не согласится с общим выбором подчиняться воле коллектива, тогда метут возникнуть определенные проблемы. Это значит, что личность вне зависимости от необходимости превращения в «раба» некоей внешней власти может отвергать единодушие и соборность. Хомяков не допускает этой возможности. В действительности в христианстве Хомякова нет места диссидентству. Истинный христианин свободен только вместе с коллективом.
Лучше всего это можно охарактеризовать как мазохистское понимание свободы. Оно идет в одном русле с общей русской тенденцией трактовать свободу парадоксально. Кириллов, известный герой Достоевского, утверждал, на пример, что высшей формой свободы воли является самоубийство. А философ Николай Федоров считал, что русская традиция обязательной государственной службы воспитывает свободу. Джордж Янг комментирует: «В то время как западный человек рассматривает русских как слабых, рабских людей, позволяющих диктаторам обращаться с собой как со стадом и почему-то больше всего любящих быть как можно больше угнетенными, Федоров интерпретирует недостаток самоутверждения в русских как тонкое и развитое понимание свободы» [119].
Другой пример — смелый оксюморон «свободная теократия», которым философ Владимир Соловьев характеризует свой идеал социальной организации. По словам Бил лингтона, задачей Соловьева было «примирить абсолютную свободу с признанием власти Бога» [120].
В XX веке мы имеем выдающегося мыслителя Александра Солженицына, который утверждает, что «Свобода — это самоограничение! Самоограничение себя во имя других» [121].
Примеры можно было бы приводить еще. Здесь же важно указать, что неославянофильское понимание свободы столь же непоследовательно, как и славянофильский взгляд на эту проблему.
Не уяснив специфики мазохистского элемента в понимании славянофилами свободы, можно еще спорить, защищали ли они раболепие или свободу — одно из двух. По поводу того, какая из точек зрения имеет право на существование, шли бесконечные дебаты [122]. Лежащий в основании их идеологии мазохизм давал им возможность с чистой совестью отстаивать и то и другое.
Дискутировался вопрос о том, является ли Хомяков сторонником свободы личности или свобода, по его мнению, присуща более крупному коллективу [123]. Но проблема различия между индивидуальным и коллективным сама по себе отражает нечеткость разграничения, которая неизбежно возникает, когда личность занимает мазохистскую позицию по отношению к объекту (см. дискуссию о клинических проявлениях мазохизма ниже, в гл. 9) [124]).
Зыбкость различия между личностью и коллективом также очевидна в шаблонном и идеализированном описании древнерусской жизни Иваном Киреевским: «Человек принадлежал миру, мир — ему» [125].
В целом, постоянное обращение к «внутренней» свободе в работах славянофилов о коллективе (по нашему определению, внешнем) свидетельствует о смешении личности и коллектива в их представлениях. Не может быть «внутренней» свободы, когда единственная альтернатива — следовать желанию коллектива. Или, вернее, «внутренняя» свобода, может быть, но только если она последовательно мазохистская по своим целям. На Западе это уже не считается свободой, хотя в России под ней часто подразумевается «воля» или«свобода» — два слова, которые постоянно не верно переводятся на английский как «свобода» («freedom»).
Мазохистские тенденции в среде русской интеллигенции
Хотя многие русские интеллигенты с конца XVIII века прямо или косвенно отмечали мазохистские тенденции русских, таковые присутствовали и в самой их среде. Это в первую очередь относится к тем интеллигентам, которые были вовлечены в политику, то есть к радикальным интеллигентам.
Например, в 1851 году либеральный писатель-эмигрант Александр Герцен говорил