Это выглядит как жертвоприношение во имя жертвоприношения в вовсе не отличается от того общего русского мазохизма, который имел в виду Герцен, когда говорил о русском рабстве: «Долгое рабство — факт не случайный, оно, конечно, отвечает какой-то особенности национального характера» [127]. Но все же Герцен не желал признавать мазохистский элемент именно в традиционной общественной жизни, предпочитая вместо этого рассматривать его как врожденный «коммунизм», способный защитить крестьянина от эксплуатации помещиками и др. [128]. Мыслители более позднего времени следовали за Герценом, приписывая значительный потенциал крестьянской общине в будущем русском социализме и коммунизме [129].
Радикальный писатель Николай Чернышевский (1828-1889) пробыл девятнадцать лет в Сибири, а мог бы пробыть гораздо меньше, если бы написал прошение о помиловании после десяти лет ссылки. Он совершенно не иронизировал, когда говорил о сибирском периоде своей жизни как о самом счастливом (отзвук темы «Благословляю тебя, тюрьма» до сих пор слышится в русской литературе, например в произведениях Солженицына [130]). Женившись, Чернышевский дал понять своей жене, что она свободна в отношении соблюдения супружеской верности (и она с охотой изменяла ему). Идеальный герой-революционер в его романе «Что делать?» (1863) спит на гвоздях. Ученый из Гарварда Адам Улам говорит, что есть нечто «граничащее с мазохизмом» в том, с каким упорством Чернышевский переносит страдания [131]. Это не так. Это и был мазохизм.
Петр Кропоткин (1842-1921), хотя и происходил из аристократической семьи, был защитником эксплуатируемого крестьянства и революционером, широко известным своими теоретическими работами по анархизму. Будучи юношей, он поступил добровольцем на военную службу в Сибирь, хотя мог бы вместо этого остаться в столице. Страдая во французской тюрьме за участие в революционной деятельности, он отказался принять предложения своих друзей поручиться за него. В своем интересном исследовании революционной морали Уильям Бланчард высказывает уверенность в нравственном мазохизме Кропоткина: «Кропоткина трудно понять без предположения о существовании у него неких мазохистских мотивов, чувства вины, которое требует поступков, его уравновешивающих» [132]. По Бланчарду, Кропоткин жил по принципу, который является общим для революционеров в целом: «Если революционеры хотят внести вклад в свое дело, они должны быть готовы к страданию. Им надо показать правительству, что их нельзя сломить даже тюремным заключением. Наверное, к таким долгим страданиям приспособлены только те люди, которые получают какое-то удовлетворение от испытывания страдания самого по себе» [133].
Воля интеллигенции к самопожертвованию нашла свой первый полный выход в так называемом «хождении в народ», которое началось в середине 70-х гт. XIX в. Это было совместной попыткой — в первую очередь молодых людей из высших классов — послужить людям, стоящим ниже их на социальной лестнице, — русским крестьянам («народу»). Некоторые из этих популистов (иногда их называют «народниками», хотя этот термин несколько расплывчат и имеет сложную историю [134]), просто хотели помочь крестьянам путем просвещения их детей, оказания им медицинской помощи и т.п., в то время как другие (особенно последователи садистической личности Бакунина) хотели разжечь революцию против царя. Как оказалось, сами крестьяне в большинстве своем не были заинтересованы в пришествии социального прогресса, к которому он призывал. В некоторых случаях они даже сдавали агитаторов в полицию. Шли массовые суды. Народническое движение потерпело провал почти в самом начале.
Возможно, этот провал не был сам по себе подсознательно желаемым самонаказанием, но изначально целью политической деятельности русской интеллигенции стало самопожертвование, даже самонаказание. Биллингтон говорит, что эти активисты — особенно в период так называемого «сумасшедшего лета» 1874 года, — были «сметены духом само отречения» [135]. Федотов видит «что-то иррациональное» в этом движении, прибавляя, что «самым важным иногда был сам мотив жертвования, а сама по себе работа отступала на второй план» [136]. Тибор Самуэли пишет: «Искупление за крепостничество стало коллективной миссией интеллигенции». Самуэли говорит об «одолевающем русскую интеллигенцию комплексе вины, ее одержимости идеей коллективного греха и социального искупления...» [137].
Надежда Городецкая приводит следующий отрывок из мемуаров М. Фроленко, «человека семидесятых»:
Молодежь, воспитывавшаяся в соответствии с идеалами семидесятых годов, была привержена идее служения народу, пожертвования собственной карьерой и благополучием. Многие из них в детстве искренне верили (религиозно). Учение Христа: отдать свою душу, избавиться от бесов, пострадать за веру и идеалы, оставив во имя этого мать и отца, полностью отдать себя служению другим — вот что было заветам Господа. На этом фоне им было нетрудно воспринять учение семидесятых о долге перед народом и необходимости отплатить за привилегии, которыми они пользовались в детстве» [138].
Эти объяснения несколько напоминают мотивировки одержимых виной людей, идущих в монастырь. Именно потому, что народники носили крестьянское платье, вели непривычный им нищенский образ жизни крестьян — много работали, плохо питались, претерпевали невероятные лишения, — они парадоксальным образом достигали для себя того самого унижения, от которого страстно желали освободить самих крестьян. Как пишет Городецкая, «страсть к самоуничижению» распространялась и на сферу образования, так как многие народники считали, что они не заслуживают того, чтобы получать образование за спиной умирающих от голода крестьян: «Если мы будем ждать и закончим образование, наше сознание может стать буржуазным и нам больше не захочется идти в народ» [139].
Хотя некоторые народники восхищались Христом, Городецкой с определенным трудом удается уложить их взгляды в прокрустово ложе христианства. Психоаналитическая категория «мазохизм» гораздо больше подходит для объяснения или, по меньшей мере, для описания этого явления. Также Федотову было трудно определить, «какой вид христианства... преобладал в подсознании народников» [140]. Однако христианство не является внутренне присущей чертой подсознания. Таковым является мазохизм.
Не нужно быть христианином, чтобы быть нравственным мазохистом. Например, можно быть атеистически настроенным русским интеллигентом. Просто неверно приписывать тайное христианство человеку, который объявляет себя атеистом. Ученые не были бы так изумлены сходством народников с христианскими монахами, если бы они хотели ввести мазохизм как узаконенный tertium соmpatationis.
Нечего и говорить, что народники, хотя они и были мазохистами, занимались многим: боролись с ненавистным царским самодержавием, занимались просвещением от дельных крестьян, старались стать подобным мм, убегали от родителей, расчищали путь для широкомасштабной революции в России и т.п.