«... уже горел в глазах его тот восторг самобичевания, самоистребления, то сладострастие позора, которые в области нравственной соответствуют физическому сладострастию побоев, мазохизму» [155].
Эти слова, написанные в 1909 г., на пятнадцать лет oпередили работы Фрейда о нравственном мазохизме [156]. Сходство замечательно. И Мережковский и Фрейд принимают элемент самодеструкции в изначально эротогенном значении термина «мазохизм» как модель самоуничижительной оценки и поведения в целом.
Еще более примечателен скрытый образ материнства, который использует Мережковский для изображения состояния потерпевших крах революционеров. Он обращается к отрывку из рассказа Зинаиды Гиппиус «Странничек» [157]. Умирает маленький мальчик по имени Васюта. Несколько дней он находится в агонии и изнурен до такой степени, что даже не может плакать. Мать берег его на руки. Он смотрит ей в глаза, а она спрашивает, что ему дать. Его головка виснет, и он тихо отвечает: «Молочка бы мне, мамка, — да не хоцца» [158]. Ребенок так измучен своей болезнью, что не хочет даже своего любимого молока.
Пораженцы, бывшие революционеры, говорит Мережковский, похожи на этого маленького Васюту. Их головы повисли. Им ничего не осталось, их прошлые желания бессмысленны. Положение поверженного взрослого такое же, как и у ребенка, который даже не хочет взять молока из рук своей дорогой матери. Образ этот первичен, он обращает читателя к самому раннему этапу отношений ребенка с матерью, которая нянчит его. С точки зрения психоанализа, этот образ преэдипалъный. Мережковский как будто предчувствовал то, что постфрейдистские аналитики будут говорить об онтогенезе мазохистских отношений.
Любопытно, что материнский образ встречается у Ме режковского в описании того, что, казалось бы, должно быть обратно пораженчеству, то есть мятежности: «Мы [русские] уже не верим свидетельству святого Ипполита о том, что “антихрист на небеса возлетит". Но мы всосали это с молоком матери; это у нас в крови, даже у самых неверующих, — каинство, окаянство, люциферианство всякой вообще воли к восхождению, к полету» [159]. «Опрощение» в философии Толстого, нигилизм Писарева, анархические тенденции Бакунина — вес это примеры подобного все усиливающегося неповиновения, говорит Мережковский.
Мятежные русские в самом деле «всосали» мятежность «с молоком матери», если принимать во внимание психоаналитическую точку зрения. Первичный мятеж в русском обществе, ориентированном на мать, — это мятеж против контроля матери. Неповиновение и мазохизм являются двумя необходимыми полюсами в наиболее раннем жизненном выборе. Мережковский чувствует это, хотя выражает и не совсем внятно. Материнский образ очень близко подводит его к психоанализу.
Как считает Мережковский, дикие варварские обличья выглядывают из-под аскетической маски русского Христа Когда Христос воскресает из мертвых в пасхальное воскресенье, русские выражают свою священную радость, восклицая друг другу: «Христос воскрес!» (в русском христианстве Пасха — совершенно особый праздник, более важный, чем Рождество [160]). Но Мережковский рассказывает, что он слышал, как пьяные вставляли матерную брань в это ритуальное обращение, прославляющее воскресение Христа [161]. И снова мотив вознесения сопровождается материнскими образами.
«Что если русская идея — русское безумие?» — восклицает Мережковский. Говоря с клинической точки зрения, это не очень точный диагноз. Но Мережковский дает нам понять, что есть нечто неправильное, патологическое в рабской позиции русских интеллектуалов по отношению к власти. Россия — как человек, которого хоронят заживо. Он кричит, протестуя, но земля уже покрывает его гроб, воздвигается крест, и великим русским мыслителям ничего не остается, кроме как оправдывать случившееся:
«Достоевский пишет на кресте: "Смирись, гордый человек!", Л.Толстой: “Непротивление злу"; Вл.Соловъев: “Дело не в этом"; Вяч. Иванов: “Духом Святым воскресаем"» [162].
Конечно, это карикатура. Но Мережковскому удалось уловить нечто существенное, нечто мазохистское в самом «русском» мировоззрении Достоевского, Толстого, Соловьева и Иванова.
Мазохизм и антимазохизм
Василий Розанов (1856-1919), современник Мережковского, тоже испытывал враждебные чувства к русскому мазохизму. Антимазохизм этого мыслителя наиболее четко выражен в его произведениях о религии и сексуальности. По мысли Розанова, религиозной вере и чувственности следует частично перекрывать друг друга. Слишком много аскетизма и прославления страдания в христианстве. Христос по сути кастрировал и превратил в рабов своих последователей [163]. Русским следует чаще обращаться к своим языческим корням, а русской православной Церкви следует признать, что человек — существо сексуальное. Иссушенные импотенты-монахи не должны служить примером дня молодых людей. Сексуальную активность новобрачных нужно поощрять. Необходимо, чтобы новобрачным
первое время после венчания позволено было остается там, где они и повенчались, то есть в «Чертоге Брачном» — в храме, пока жена не забеременеет [164].
Розанов любит употреблять материнские образы для передачи своих идей: «Христианство — пот, муки и радость рождающей матери, крик новорожденного младенца». Но Розанов переносит акцент на радость, а не на муки: «Нельзя достаточно настаивать на том, что христианство есть радость, и только радость, и всегда радость» [165].
В противоречие с аyтимазохистской религиозной установкой Розанова вступают его столь же мощные мазохистские наклонности. Например, даже когда Церковь не дала ему разрешения жениться на женщине, которую он любил (от нее он имел пятерых детей), Розанов продолжал восхвалять Церковь в своих произведениях «Церковь есть душа общества и народа» [166]. Раболепное отношение Розанова к царской власти также общеизвестно и было основным в его крайнем консерватизме [167], Что касается самой России, то он никогда не переставал видеть ее в мрачном свете, хоти никогда не переставал любить ее. Россия приговорена к греху и к испытанию огромной мукой за свои грехи (здесь Розанов, по словам Лизы Кроун, «выступает пророком» [168]). Именно потому, что мать Россия греховна, каждый обязан любить ее:
«Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно когда наша "мать" пьяна, лжет и вся запуталась в грехе,—мы и