Очень хотелось спросить, приедет ли Артём. Хотелось произнести его имя вслух, как будто это гарантировало встречу. Нахмурившись, я покачала головой, разгоняя глупые мысли. Я еду не из-за Артёма, а чтобы попрощаться с Галиной Максимовной. Мне есть что сказать и в чём покаяться, даже если она меня не услышит.
– Да, конечно, я приеду, – ответила без задержки.
– Буду вам благодарна, а то неловко получается: умерла женщина, а попрощаться с ней почти некому.
Я быстро собрала бумаги и вернулась на совещание. Сосредоточиться на делах не удалось. Как ни старалась, я не могла думать ни о чём, кроме возможной встречи с Артёмом. Кончиком пальца водила по адресу, и внутри нарастало странное волнение, словно моё сердце знало нечто недоступное разуму.
***
Он приехал.
Ничто не могло подготовить меня к тому, как остро я отреагировала на его появление.
В строгом костюме с тёмной рубашкой и галстуком – дикость в такую жару! – Артём казался незнакомцем. Сухо кивнул вместо приветствия и не выглядел удивлённым или потрясённым моим присутствием.
Его тёмные волосы коротко пострижены. Под короткой, поцелованной солнцем щетиной виден шрам на подбородке. Необычный, в форме запятой.
Глаза уставшие, под ними тени. Интересно, когда он прилетел?
Нас семеро около здания крематория. Трое, включая Артёма, представились родственниками усопшей, трое – бывшими коллегами. Я объяснила, что Галина Максимовна дружила с бабушкой.
В горле першило от сухости, слова шептали горячей дымкой. Я старалась не смотреть на Артёма, не выдать моего волнения, но это оказалось выше моих сил. Потому что, несмотря на пробег времени, я помнила каждое ощущение, пережитое рядом с ним. Майская неделя закончилась разочарованием, но она была ярким всполохом в тумане будней.
Хотелось повторения.
Хотелось большего.
Подошла наша очередь, и мы зашли в малый зал, чтобы попрощаться с Галиной Максимовной. После официальной части Ирма произнесла речь, скупую и короткую, преступно короткую. Хотелось верить, что я не закончу жизнь вот так, в окружении горстки людей, пытающихся наскрести пару воспоминаний для прощания.
Закончив, Ирма дала знак Артёму. Он вышел вперёд, чтобы попрощаться с тётей.
Не совсем, но тётей.
Эти слова почему-то не давали мне покоя.
Артём сглотнул, откашлялся. Положил руку на поручень, будто нуждался в опоре. Его смятение казалось осязаемым, болезненным. Наверняка он вспоминает и об умершей матери тоже. Не выдержав, я подошла ближе и дотронулась до его руки. Хоть какая, но поддержка.
Он напрягся. Глянув на меня, нахмурился и стряхнул мою руку.
Я покраснела от смущения и отступила.
– Галина Максимовна была смелой и решительной женщиной, – начал Артём. – У неё было большое, доброе сердце, и неудивительно, что к концу жизни оно устало. Нет слов, чтобы описать то, что она для меня сделала. И для Вали, её младшей сестры. – Артём отпустил поручень и потёр ладонью лицо. – Нет слов, – повторил со вздохом.
Ирма подошла к нему, обняла за пояс. Он не оттолкнул, не отказался от её поддержки. Она глянула на меня через плечо, намекая, что это дело семейное и мне не следовало вмешиваться.
Хотелось затеряться в толпе и стать невидимой, но толпы не было. Я стояла в стороне от остальных.
Артём перешёл на шёпот, попрощался с Галиной Максимовной. Остальные тоже. Закрыв глаза, я искала в себе слова прощания, но, к моему удивлению, нашла только благодарность. Потому что рада, что встретила Артёма. Теперь я знаю, чего ищу в жизни, – какие чувства, какое влечение. На меньшее не соглашусь.
Церемония закончилась очень быстро. Мы вышли из зала, и Артём заговорил с родственниками, пообещал взять на себя остальные хлопоты. Похоже, он только что прилетел.
– Что ж… светлая память! – сказала Ирма. Влажные от пота кудряшки прилипли к её круглому миловидному лицу. Держа руку козырьком и щурясь на солнце, она повернулась ко мне. – Мы собираемся в кафе, чтобы помянуть Галину Максимовну, но вы приехали не ради этого, так что… Вот ваше письмо! – Достала из сумки и протянула мне толстый конверт. Потёртый, с мятыми краями.
Артём нахмурился, кивком попросил показать содержимое, хотя мы оба и так догадались, что внутри.
Я надорвала конверт и показала ему стопку фотографий. На первой – деревья вокруг его дома. На второй – размытая дождями просёлочная дорога. На третей – улыбающаяся Тамара Степановна и Антоныч за её спиной.
Артём кивнул, будто давая разрешение оставить фотографии себе. Хотелось фыркнуть в ответ, но я сдержалась. Вместо этого с любопытством и волнением снова проверила конверт в поисках письма или хотя бы записки. Однако ничего не нашла. Хотя… всё и так понятно. Вернув фотографии, Галина Максимовна выразила своё разочарование тем, что они не сыграли предназначенную роль, не свели нас с Артёмом.
Остальные обсуждали как доехать до кафе. Ирма предложила подвести троих на своей машине. Четвёртым она считала Артёма, которого держала под руку. Остальные решили вызвать такси.
Убрав фотографии в сумку, я направилась к остановке маршрутки. С каждым шагом внутри нарастало чувство потери. Это глупо и нелогично, потому как нельзя потерять то, чего у тебя нет. Артём не заинтересован в продолжении знакомства. Если попытаюсь его переубедить, получу вежливый отказ. А может, и не особо вежливый, если вспомнить, с каким возмущением он отказался от моей поддержки в крематории. Да и у него было много возможностей со мной связаться. Галина Максимовна наверняка дала ему мой адрес почты и телефон. Три месяца возможностей – и ничего. Поступки говорят сами за себя.
Я шла по аллее, задыхаясь от жары и сожалений, когда за спиной раздался знакомый голос.
– Поедешь на маршрутке?
Артём снял галстук и пиджак, закатал рукава рубашки. В его серых глазах сверкали золотистые блики.
Но это не золото, а ржавчина, я помню.
– Пойдём! – Обхватил мою руку чуть ниже локтя и повёл меня к остановке.
Марево над асфальтом искрилось. Казалось, берёзы задыхались в августовской жаре, не в силах отбросить тень и защитить нас от солнца. Артём провёл ладонью вверх-вниз по моей руке и посмотрел на свои пальцы, потирая друг о друга.
– Ты пользуешься солнцезащитным кремом?
– Да.
– У тебя светлая кожа, даже с кремом легко сгореть на таком солнце.
Накинув мне на плечи свой пиджак, он взял меня за руку. Я могла возразить и достать лёгкий жакет, который надевала во время церемонии, однако я завернулась в его пиджак, спряталась