В этот знойный, лазурный день я шла по облакам.
Артём усадил меня в маршрутку и сел рядом. Моё тело казалось расшатанным, невесомым, голова кружилась. Полагаю, кто-то из нас заплатил за проезд, но это была не я. Осязаемое притяжение между нами лишило меня мыслей.
– Не ожидал, что у вас такая жара. Заеду в гостиницу, чтобы переодеться, а потом в кафе к остальным.
Я не могла ответить. Восторг от близости Артёма застал меня врасплох и украл голос.
Перевалившись через бугры и ухабы подъездной аллеи, маршрутка выехала на дорогу в город. Длинные ноги Артёма не поместились в тесном пространстве, он вытянул их в проход. Одной рукой оперся о сидение, сминая подол моего платья.
Если он захочет снова со мной встретиться, то скажет об этом. Сама навязываться не стану.
Я отвернулась, чтобы не смотреть на него. Чтобы не надеяться.
– Я приехал в аэропорт, но сделал так, чтобы ты меня не заметила. Терпеть не могу прощаться! – сказал он через какое-то время.
Вот мы и заговорили о прошлом. Сразу – и в сердце.
Откинувшись на сидении, он закрыл глаза, и я последовала его примеру. Тёплый несвежий воздух кондиционера дул на наши лица. Маршрутку тряхнуло на неровной дороге, и тогда Артём обнял меня и уложил себе на грудь. Его сердце билось ровно, не ускорялось, не спешило за моими чувствами.
Если он предложит мне что-нибудь – дружбу, короткую связь, – я соглашусь, не раздумывая. Потому что мне всё равно, кто он такой и в чём соль и сахар его истории. Я влюблена. Неразумно, беспричинно, но, увы, бесповоротно.
– Ты виделась с Галиной Максимовной после возвращения с Сахалина? – спросил Артём сонно.
– Я заехала к ней, чтобы отдать фотографии. Она спрашивала о тебе.
Хмыкнув, он потёрся подбородком о мой висок.
– И что ты ответила?
– Что ты был очень любезен.
– И всё?
– Она спросила, не произошло ли между нами что-нибудь особенное.
– И?
– Я ответила, что не случилось ничего особенного.
Артём задержал дыхание на пару секунд, а потом обхватил мой затылок ладонью и заставил запрокинуть голову. Склонившись, коснулся моих губ и замер. Ждал моего разрешения, моей реакции. Его глаза серебрились металлическим жаром.
Я потянулась к нему всем телом, и он конвульсивно вздохнул и поцеловал меня. Его язык проник в глубину, лаская меня, вспоминая. Руки Артёма сжались, притягивая меня с такой силой, что я оказалась на его коленях. Нетерпеливые звуки вибрировали в его гортани, переливались в меня.
Было жарко, душно, тесно, потрясающе.
Наши лица, руки, тела стали скользкими от пота, языки сплелись, касания обжигали.
Я цеплялась за Артёма изо всех сил, как за последнюю надежду. Ну и что, если он любит лес, а я – городскую толпу? Но и что, если мы полные противоположности и живём в разных концах страны? Если не прерывать поцелуй, то мы никогда не расстанемся. Будущее наступит, и в нём мы будем вместе. Сплетённые, связанные чувствами настолько сильными, что решение найдётся само.
Не знаю, что нас прервало, только если потребность в кислороде.
Мы с опозданием посмотрели по сторонам, но, к счастью, соседние сидения пустовали и у нашей страсти не было свидетелей.
– Ничего особенного? – спросил Артём тихо, и в его голосе прозвучал не столько вопрос, сколько нота осуждения.
С меня будто внезапно спало опьянение.
– Да, Артём, между нами не произошло ничего особенного, иначе бы мы не остановились на полпути. Не расстались бы так легко. Вот скажи… Если бы я не приехала в крематорий, ты бы мне позвонил?
– Нет. – Быстрый и честный ответ.
– Галина Максимовна наверняка дала тебе мой телефон и адрес и уговаривала со мной связаться.
– Да, уговаривала.
– Но ты не захотел.
Он нахмурился. Его короткие волосы блестели от пота, учащённое дыхание звучало хрипло, взгляд не успел остыть после поцелуя.
Однако голос прозвучал твёрдо.
– Если бы ты не приехала сегодня, я бы не позвонил и не искал встреч. И сейчас мне не следовало… – Повёл рукой, намекая на поцелуй, который только что взорвал мою жизнь. – Я уеду… и всё.
Я дотронулась до своих губ, чувствительных после трения щетины Артёма. Провела по ним языком, запоминая его вкус. Он следил за моими движениями потемневшими глазами, с почти болезненной гримасой на лице.
Зачем изображать страдания и гримасничать, если он сам от меня отказывается?
Пожав плечами, я отвернулась. Остальную часть пути смотрела в окно.
Артём вышел раньше меня, а я, расшатанная и опустошённая, проводила его взглядом. Между нами ничего не изменилось. Всё та же тяга, горячая и острая, и никакого будущего.
***
Головная боль не отпускала. Роясь в сумке в поисках обезболивающих таблеток, я в который раз заметила конверт с фотографиями. И в который раз пожалела, что не выбросила их вчера, вернувшись домой. Чем скорее забуду встречу с Артёмом, тем лучше. У меня уйма работы, а пустые сожаления к добру не приводят, только отнимают время и силы.
Достав конверт, небрежно бросила его на край стола. Фотографии рассыпались веером, как колода карт, одна за другой срываясь с края в мусорное ведро.
Прощай, Сахалин!
Мутная от дождя река, берег залива, дом Артёма, Антоныч колет дрова, закат в просвете между деревьями…
Я ударила ладонью по столу, удерживая следующую фотографию. Маленькую, спрятанную в середине стопки.
В груди болезненно ёкнуло.
Галина Максимовна не просто вернула фотографии, а добавила к ним ещё одну. Только одну, я проверила, тасуя снимки дрожащими руками.
Синий плед с потрёпанными краями. Из опрокинутого ведёрка высыпался песок. На пледе двое детей. Девочке года три, в её руке жёлтая лопатка. Панамка съехала на затылок, на лбу завитки волос, влажные от пота. Запрокинув голову, она целует мальчика лет девяти в джинсовых шортах и серой футболке с изображением футбольного мяча. Неловко целует, в подбородок, на котором выделяется шрам в форме запятой. Мальчик смеётся, наморщив веснушчатый нос. Его короткие волосы выгорели на солнце. Он поддерживает девочку, чтобы не упала. У него худые, длинные ноги, на выпирающих коленках ссадины. На стопах песок.
Я не могла вдохнуть.
Ничего не слышала, кроме звона в ушах.
Глядя на фотографию, застыла в необъяснимом шоке.
Моя реакция была слишком сильной и острой. Ни Галина Максимовна, ни Артём не удосужились сказать, что мы были знакомы в детстве, однако даже если так… что в этом страшного? Откуда такой сильный шок?
Себя