Искренность его слов потрясла меня. Как пробиться к душе человека, неспособного на простую привязанность?
– Но я скучал по тебе, – добавил он после паузы длиною в решимость.
– Если ты завидовал мне в детстве, то должен был меня ненавидеть.
– Нет, Эм. Ты была маленьким солнышком, никто не мог сопротивляться твоему обаянию.
Я повернулась, тщательно вглядываясь в его лицо. В полутьме звучнее шёпот, легче признания и весомее тишина.
Меня шокировало прошлое Артёма, его эгоизм, детский и взрослый. Однако сейчас мне достаточно того, что он скучал и помнил обо мне. Что сидит рядом и обнимает меня так крепко, словно я, а не он, могу сбежать в любой момент.
– Сахалин стал нашей второй первой встречей, и в этот раз ты долго и успешно сопротивлялся моему обаянию, – улыбнулась.
– Долго – да, успешно – нет. Когда ты приехала на Сахалин, меня как громом поразило. Хватило одного взгляда, чтобы понять, что ты причинишь мне большие проблемы. И это связано не с прошлым, а… с тобой. Меня потянуло к тебе с такой силой, что я не мог справиться.
Вздохнув, Артём провёл ладонью по моей щеке, потянул за волосы, заставляя запрокинуть голову. В полутьме поблёскивали его глаза. Казалось, я могу разглядеть в них ржавчину.
Его дыхание пахло вином, тёплой лаской прошлось по моим губам.
Я подалась ближе, прижалась. Он порывисто вздохнул и поцеловал меня. Всего лишь соприкосновение губ, потом ещё одно, ещё. Как волны, набегающие на берег, подгребающие под себя и грозящие утянуть на глубину. Нарастающая сила, неумолимая и желанная.
Я не успела ахнуть, как язык Артёма оказался во мне, а я сама – на его коленях. В его руках. Не успела сдержаться, как ответила ему со всей страстью, на которую способна.
Только сейчас поняла, насколько он сдерживался раньше, когда был нежным и осторожным. Теперь он сжимал меня с такой силой, что ныли плечи. Целовал с такой жадностью, что горели губы. Мы сталкивались зубами, языками, каждой частью тела. Доказывали, что, вопреки тяжёлому прошлому, наша связь – это нечто особенное. Как бы жестоки мы ни были к другим, друг для друга мы самое главное. Незаменимое.
– Прости! – Внезапно Артём отстранился, пересадил меня на диван и вздохнул. – Мне не следовало торопиться. Сначала ты должна обдумать то, что узнала, и решить… – поморщился.
– Что решить?
– Сможешь ли ты… простить меня и хочешь ли быть со мной после всего, что узнала… после прошлого и Сахалина.
– На Сахалине между нами была сплошная ложь, а теперь всё изменилось.
– Да. – Устало потёр лицо ладонями.
– И что дальше?
Артём повёл плечом и поднял на меня уставший взгляд.
– Для себя я всё решил, Эм. Если нужен тебе, то я твой. Решение за тобой, и я не стану на тебя давить. Но пока не решишь, будет лучше, если между нами ничего не случится.
Обязательно случится. Я знала это, как знают своё имя, как знают холод и тепло.
Как знают своё сердце.
Заставила себя подняться с дивана, хотя тело и душа тянулись к Артёму. Не позволила себе дать обещания, которые побледнеют при свете дня. Ушла в спальню, пожелав Артёму спокойной ночи.
Закрыв дверь, включила лампу и достала бабушкино письмо.
Ты моя внучка, поэтому я уверена, что ты со всем справишься.
Погладила эти слова пальцем, искала в них источник уверенности, но не нашла. И покоя тоже не обрела. Артём прав, надо обдумать всё, что я узнала. Найти способ простить причинённую родителям боль, особенно маме. Продумать план, как мы все вместе шагнём в будущее…
Глядя бессонными глазами в потолок, я заново пережила сегодняшний день. Безумный, бесконечный. Гадала, что делать дальше, однако ответы не приходили. Спрашивала, но тишина не отвечала.
Очевидно только одно: даже шокированная прошлым, я по-прежнему остаюсь на стороне Артёма. Всей душой. И хочу дать ему всё, чего ему не хватало в детстве. Тепло, заботу, внимание, радость.
И моё сердце в придачу.
Под утро, отчаявшись заснуть, я заглянула к Артёму. Он спал, сбросив одеяло, руки раскинуты в стороны, будто готов обнять весь мир. Будто открыт для всего, что случится дальше.
Так спят те, у кого легко на душе.
Глава 8. Те, у кого легко на душе
Артём вышел прогуляться.
Так и написал в записке, на которую я пялилась, пока не защипало в глазах. Не иначе как надеялась, что поджарю её взглядом, и тогда на бумаге проступят совсем другие слова.
Заснув-таки к утру, я проснулась, когда Артём уже ушёл, оставляя меня наедине с мыслями и звонками родителей. Папа требовал, чтобы я срочно приехала к ним домой, иначе он сам за мной приедет и отвезёт к психологу. Дескать, моя память может в любой момент выкинуть фортель, и мне станет плохо. Или Артём сделает со мной что-то страшное. Дескать, Рязанцевы повлияли на психику Артёма, исказили его воспоминания, поэтому родители за меня боятся. Они оплатят Артёму гостиницу и сами с ним разберутся. Решат проблему.
Артём стал проблемой.
Папа пришёл в себя и пытался взять ситуацию под контроль. Беспомощного, растерянного мужчины не осталось и в помине. Я спорила с ним больше получаса, чтобы он наконец осознал главное: только у меня есть ключ к тому, что случится дальше, а родительское вмешательство только усугубит ситуацию.
Фоном звучал плач мамы.
Закончив разговор, я чувствовала себя измождённой. Выхолощенной. Попыталась отвлечься и занялась работой, но не могла сосредоточиться.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Артём пах кофе и осенним дождём, влажными листьями и прохладой. Он принёс с собой пакет из булочной.
– Чем занимаешься? – Наклонился, опираясь руками на стол и разглядывая мои наброски. – Похоже на какой-то салон.
– Это примерочная в магазине женской одежды. Вот диван для мужей, отдыхающих, пока жёны примеряют наряды.
– А это телевизор?
– Да. Большой экран, спортивные каналы.
Он усмехнулся. Заговорил о работе, о новых контрактах и бывших одноклассниках, разъехавшихся по стране.
Как будто не было вчерашнего дня.
Как будто нет прошлого.
Как будто это нормально – не знать друг друга, а потом вдруг жить вместе и обсуждать ежедневные дела.
Я следила за Артёмом, завидуя его уверенному спокойствию. Он зашёл на кухню, сделал кофе, разложил на блюде свежие рогалики. Казалось, его ничто не беспокоит, он уверен в себе и не допускает сомнений. Однажды сделав выбор, остаётся верен ему и живёт, не колеблясь.
Он что-то рассказывал, а я не могла даже