До последнего времени рядовые граждане России, вкладывая все силы в общественное производство, постоянно сталкивались с проблемами приобретения товаров первой необходимости и получения элементарных услуг в сфере быта. Доступ к ним имел только элитный класс — номенклатура. Подтверждения этому многочисленны и разнообразны, однако их нельзя воспринимать упрощенно. В целом картина получается устрашающая, особенно для неподготовленного восприятия западного человека: слишком много страданий выпало и продолжает выпадать на долю России.
Американский психоаналитик Эдмунд Берглер в свое время занимался изучением разновидности неврастении с мазохистской направленностью, больных которой он определил как «вбирающих несправедливость» («injustice collectors»). Мне думается, что именно русский народ оказался под воздействием такого «вбирания» в наибольшей степени.
В чем же причина этого нескончаемого страдания, которое не прекращается в России? Может быть, она заключается в том, что Достоевский называл «потребностью страдания»? «Кто виноват?» — если зададим мы извечный вопрос русской интеллигенции [2].
Русская культура традиционно характеризуется как «авторитарная» или «патриархальная». Это, безусловно, верно, но уже сами эти определения концентрируют внимание лишь на тех, кто олицетворяет «авторитарность», и уводят от тех, кто подвержен давлению власти. А они, со своей стороны, не могут быть отстранены от понимания проблемы пресловутой «авторитарности».
В политическом и историческом отношении это приводит (или приводило в прошлом) к тому, что акцент так или иначе перемещался на лидеров, в то время как сами носители психологии подчинения в России оставались в тени. В этом смысле я Согласен с Николасом Вакаром в его утверждении: «Историки, которые писали о том, что тирания царизма привела нацию к принятию тирании коммунистов, упускали тот факт, что социальная терпимость русских была не результатом, а причиной политической автократии» [3]..
В сексуальном аспекте преувеличенное внимание к власти приводило к мужскому половому шовинизму и полному игнорированию женской психологии, ибо даже феминистски настроенные публицисты, критикующие Россию, в основном упражнялись в банальном обвинении избалованных русских эгоистов-мужчин в притеснении женщин.
Аналогичная ситуация сложилась и в других сферах русской жизни. Мало кого интересовало, каким же образом русские постоянно оказываются в плену у таких ситуаций, когда им ничего не остается, как покориться и страдать. Как русские пришли к такому, совершенно заслуженному ими определению, как «терпеливый народ»? Или к недавно изобретенному Андреем Вознесенским определению России как «страны страдания»? [4]
Советский писатель Василий Гроссман предложил свое не бесспорное определение, согласно которому «русская душа» — «раба» по своей природе [5]. Конечно, эта метафора не может служить действительным объяснением интересующего нас явления, однако может быть использована для первичной постановки проблемы. В самом деле, не кто иной, как литераторы, внесли значительный вклад в ее разработку, и их усилия нельзя не признать плодотворными. И Гроссман не одинок в этом ряду. Почти все значительные произведения Достоевского полны рассуждений о мазохизме; поэзия Блока насыщена воспеванием страдания самим страдающим; герои многих произведений Солженицына, даже находясь в тюремных застенках, возвеличивают страдание. Примеры этому можно было бы умножить.
Запечатленные в литературе примеры русского самопожертвования выступает зачастую очень ярко, даже не сколько преувеличенно. Их трудно фальсифицировать (как считает К. Поппер), и в то же время они очень интересны. Так, русский поэт-символист Вячеслав Иванов в своей статье «О русской идее» утверждает: «Наши привлекательнейшие, благороднейшие устремления запечатлены жаждою саморазрушения, словно тайно обречены необоримым чарам своеобразного Диониса, творящего саморасточение вдохновительнейшим из упоений, словно другие народы мертвенно-скупы, мы же, народ самосожигателей, представляем в истории то живое, что, по слову Гете, как бабочка Психея, тоскует по огненной смерти» [6]. Пытаясь точнее выразить свою мысль, Иванов использует образ движения вниз. Русские имеют «любовь к нисхождению», они склонны добровольно подчинять свою волю чужой (как в религиозной практике омовения ног другому или, в выражении сектантов, «ты более, чем я»). «Императив нисхождения» олицетворяет «русскую душу», а образ униженного, оскорбленного, но просветленного Христа являет собой высший образец русской идеи. Идея «уподобления Христу» красной нитью проходит через национальный русский характер, как будто бы русские изначально были рождены христианами: «Hie populus natus est christianus» [7].
Я сознаю, что приведенные примеры разнородны и пока мало что объясняют. Однако они представляют собой бесценный клад для ученого, пытающегося отыскать эти объяснения. Они помогают найти ответы на важнейшие вопросы: как русские переносят лишения; какие особенности психического склада позволяют им выживать, несмотря на то что они постоянно ощущают себя жертвами? Может быть, причиной этой всеобщей жертвенности является их особая ментальность? А может быть, им вообще присуще некое тайное желание или даже необходимость страдать вплоть до самоуничтожения? Если это так, то каков же онтогенез этого желания в личности русского человека? Почему оно так неистребимо?
Считаю, что эти проблемы носят психологический характер и представляют особый интерес для ученого, использующего метод психоанализа. Но именно в такой постановке они практически не поднимались в прошлом. Безусловно, нельзя недооценивать значительный вклад историков, философов, политологов, антропологов и социологов в исследование проблемы подавления личности в России, ее подчинения и даже саморазрушения. Однако примеров психологического, а точнее, психоаналитического подхода к исследованию перечисленных выше аспектов этой проблемы мы почти не находим.
В данной работе я пытаюсь выстроить психоаналитическую модель менталитета личности, которая стоит за типом рабского поведения (slavish behavior) и выявить ее культурное значение в России.
Социальная практика и культурные явления обычно рассматриваются на уровне коллективного, а не личностного сознания. Таким образом, они являются социокультурными фактами. Однако эти факты зависят от действий индивидов, причем индивидов, сознающих коллективность своих действий. У личности, постоянно участвующей в социальной жизни, формируется к ней устойчивое отношение — к тому, что она есть (или представляет собой, хотела бы представлять) в данном социальном окружении. Этот менталитет или некоторые его аспекты разделяются другими членами коллектива. В той мере, в какой это разделение происходит или в какой участвует в социальном развитии, оно постоянно привлекает к себе внимание историков, литературоведов, лингвистов, социологов, антропологов и других представителей гуманитарных дисциплин. |
С другой стороны, менталитет является первым и основным объектом психоаналитического исследования, стойко удерживаемым в связи с историческими изменениями или изменениями в социальной сфере. Так, даже после того, как Александр II законодательно уничтожил крепостное право, психология крестьян изменилась не сразу. По выражению Мережковского, «и воля рабов — рабья воля — не многим лучше вольного рабства». [8] Так же случилось, когда разрушилась советская власть: русские не смогли перемениться сразу [9].
То, что я буду называть рабским менталитетом